Шрифт:
И вообще…
Университет?
Он отучился, раз уж бабушке того надо было. И хватит.
После экзамена была вечеринка, по старому обычаю несколько затянувшаяся, а потому домой Иван Кошкин явился под утро. Упал в перины, позволивши лакею раздеть себя. Испил отвару от похмелья, снова пожаловавшись на гадостный его вкус, и уснул с чувством выполненного долга.
Проснулся он оттого, что хлопнула дверь.
А затем чья-то крепкая мощная даже рука ухватила его за шкирку и бесцеремонно вытащила из постели.
– Ай, – сказал Иван, подслеповато щурясь. Вот какая падла еще и шторы отдернула? Впрочем, когда зрение слегка сфокусировалось, все встало на свои места. – Доброе утро… дядя…
Иван произнес это как можно более тоскливо. И даже попытался изобразить оную тоску на лице, в чем по собственному мнению он изрядно преуспел. Во всяком случае, бабушка впечатлялась.
А вот на дядюшку не подействовало.
– Спишь, паразит? – ласково поинтересовался он.
– К… экзаменам готовился… – Иван заморгал. – Всю ночь… учил… непокладая… прилег вот только…
– Экзамены у тебя уже были.
Железные дядюшкины пальцы разжались, и Иван рухнул бы, если б не был заботливо перехвачен под мышку, развернут и пинком направлен к креслу, в которое и упал.
– Скажи, самому не противно?
Дядюшка был хмур.
Вот… с чего бы?
Слухи дошли? Так ведь… ну да, переборщили же… это не только Иван признавал. После уж, на утро, протрезвевший Ахромеев просил прощения и обещал, ежели из дому выгонят, замолвить словечко. Правда, перед кем, не уточнял.
– Я… виноват, – за свою жизнь Иван твердо усвоил, что своевременное признание вины избавляет от львиной доли морали, которая сейчас всенепременно выльется на многострадальную и, несмотря на зелье, побаливавшую со вчерашнего голову. – Я… готов принести извинения.
– Принесешь. Вот… – дядюшка подошел ближе, отчего сделалось совсем уж неуютненько, ибо был Павел Кошкин высок, широкоплеч и видом своим порождал слухи, что, дескать, не обошлось в этой вышине с шириною вкупе без инаковой крови. – Вот как окончательно протрезвеешь, так сразу и принесешь.
И подкрепил воспитательный процесс подзатыльником.
– Ай! – воскликнул Иван, причем вполне искренне. – Ты чего?
– Павел! – дверь распахнулась и на пороге, пылая праведным гневом, возникла Софья Никитична. – Что ты себе позволяешь?!
– Я? – князь Кошкин скрестил руки. – Это вы что себе позволяете?! Он… вытворяет невесть что! А ты ему потворствуешь!
– Я? – княгиня сжала было в руке кружевной платочек, потом опомнилась – на сына слезы действовали ничуть не лучше, чем обмороки.
– Ты, матушка. Ты и никто более… сегодня мне вот это… – Кошкин извлек газетенку, которую протянул матушке. – Передал Император…
Иван втянул голову в плечи.
– На Совете… посвященном таким вот олухам…
– Мальчик… просто неудачно пошутил, – сказала Кошкина, беря газету за уголок с видом крайней брезгливости. Нет, статейку она читала и еще возмутилась, что фото поставили на диво неудачное, в нем Ванечка на девицу похож. – Я беседовала с княгиней… она не гневается. Наоборот. Сказала, что давно её балы не проходили с таким задором.
– О да, задора, думаю, хватило…
Кошкин потер шею.
И перевел взгляд с матушки на племянника, а с него на матушку, которая явно задумалась. Прикидывает, чем обернется этакое высочайшее внимание.
Ничем хорошим.
И от двора отказать могут… не то, чтобы ей сильно нужен был двор, но сразу слухи поползут. Сплетни. А то и вовсе смеяться станут. Этого же княгиня Кошкина не могла допустить.
– И что… Его Величество? – поинтересовалась она иным, куда более спокойным тоном. Затем, свернув треклятую газетенку, шлепнула внука по макушке.
– Ай, – сказал Иван не столько от боли, сколько от обиды и удивления. Прежде бабушка не позволяла себе такого.
– Сказал, что такая дурь лечится одним лишь способом…
– В солдаты велел записать? – княгиня схватилась за грудь.
– Бабушка, какие солдаты… – отмахнулся Иван. – Сейчас не девятнадцатый век…
– Именно, – князь в кои-то веки согласился с племянником. – Обойдемся без солдат… так отработаешь.
– Что? – одновременно спросили и княгиня, и Иван. – Как…
– Натуральным образом. Диплом имеется? Имеется…