Отделавшись наконец от лестницы и от ведер я сделался вдвое легче. Отвернув оба крана на всю мощь, я разделся и лег в потрескавшуюся всеми капиллярами и венами, как лицо алкоголика, ванну. Ванна (old-fachion большой американский tub предназначенный, просторный, для могучих американских телес) и кусок открытого свежего неба вплоть до Централ-парка и соблазнили меня, поселиться в "Эмбасси",- очень запущенном single Room occupation hotel .

Шевеля палцами ног я лежал, разогреваясь и разбухая и размышлял о "мазэрс дэй". Праздник этот ничего не говорил ни уму, ни сердцу моему. Казался мне неуместно-сентиментальным... Какие могут быть слюни о мамах в моем положении... В Советском Союзе праздновали Международный женский день Восьмое Марта. В этот день предполагалось дарить матерям, женам, сестрам и подружкам, подарки. Цветы, духи, всякие штуки... Рано покинувший родительский дом, проведший большую часть сознательной жизни среди богемы, я не успел приобрести приличных привычек. Я мало что кому-либо дарил, насколько я помню. Я дарил на дни рождения самосделанные сборники своих стихов, нескольким типам подарил сшитые мной на глаз брюки. И мне дарили на дни рождения стихи и картинки, и колажи. Все эти церемонии и хорошие манеры были у меня в прошлом и остались там же. Картины и колажи висят очевидно у незнакомых мне типов в Харькове и Москве. Попав в Нью-Йорк я утерял даже респектабельное советское уважение к дням рождения. Умерев для прошлой жизни, и родившись вновь, я столько раз мутировал, что стал радостно плавать в растворе жизни отказавшись от координат. Прошлое-будущее, верх-низ, север-юг, - координаты должны атрофироваться как буржуазные. В результате, отвыкнув от советских знаменательных дат и не привыкнув к новым, я оказался человеком без праздников. Седьмое Ноября и Первое Мая были одинаково далеки мне и чужды как и Четвертое Июля или Thanksgiving Day"... Mother's Day. Сквозь ванные пары и Дымку времени предо мной предстало лицо моей матери, такое, каким А; видел его, когда еще был послушным близоруким мальчиком.

Красивое мамино лицо. Моя полутатарская мама в беретике... Day. g ярко помню один дэй, вернее конец его. Солнечный день, еще зимы но уже весны. Я что-то натворил и убежал "за дом", так называли "наши" затылочную сторону двенадцатиквартирного дома, и бродил там по трескающимся под ботинками лужам, нарочно желая промочить ноги, заболеть и этим отомстить родителям... И пришла моя мама в пальто с каким-то жалким искусственным мехом, в чулках-капроне и в резиновых, невысоких, по щиколотку ботиках на кнопках. Мама подошла ко мне и сказала: "Пошли домой, Эдик!" и протянула мне руку в перчатке. Кажется меня обидел отец, или я обидел отца, или все мы - атомного века семья, разобиделись взаимно. И там вот "за домом", разреженный недостаточный воздух весны, льдинки, эти остроносые ботики и капрон, и дешевое это пальтишко со слепившимся от попавшей на него капели "мехом" почему то собравшись, плюс протянутая ко мне, разорвавшаяся по шву перчатка, дали мне впервые идею хрупкости, смертности моей мамы. Маленький, я видел мою маму из положения снизу вверх...

Я обнаружил, что плачу и слезы капают в мою испаряющуюся на десятом этаже над уровнем Бродвея ванную. "Fucking life! Fucking life!", закричал я, и ударил кулаком по воде. Не знаю, что я хотел выразить этим восклицанием. Абсурдность Ли жизни, стремящейся неуклонно к смерти? Абсурдность ли жизни, лишившей меня близких? Мамочка, никогда я не был маминым сынком, и в пятнадцать лет, пьяным подростком, обзывал тебя "дурой" и "проституткой"... Как я смел, остолоп! Вылезая из ванной, я вспомнил, как один тип увидел меня с мамой на московской улице. Мама приезжала ко мне в Москву, так вот он видел меня с нею, сукин сын, чванливый профессорский сын, и сказал нашей общей подруге: "Видел Лимонова с какой-то некрасивой пожилой женщиной." "Моя мама красивая, пидар гнойный!" - вскричал я, и войдя в комнату, хлестанул его мокрым полотенцем по воображаемому лицу. И взяв его за воображаемую шевелюру, врезал ему коленом в подбородок, дробя его челюсти. "Ну я тебя встречу! (я вспомнил, что тип живет теперь в Лос-Анжелесе), я располосую тебе глотку за мою маму. На мою маму даже я не имею права тянуть!"

Mother's day может быть нужен для того, чтобы вспоминали мы о наших мамах? Возвращались к началам наших жизней? Нехорошие, как мы есть, грешные так, что грешнее быть невозможно, те кто испоганил души свои и те кто испоганил тела, чтоб мы имели один день покаяния... Не потому, что мамы наши святые и чистые, а потому, что лежали мы у них в руках когда-то, беспомощные и голые, плаксивые куски плоти, еще ничего не умевшие натворить ни злого ни доброго, выражавшие себя лишь в пипи и кака. Стокилограмовая проститутка Базука нежно беседовала со своей мамой в штате Джорджия. Базука, пропускающая за день через все отверстия, какие у нее имеются, члены всех рас и цветов... Нужен Базуке мазэрс дэй, чтобы почувствовать себя черной девочкой в желтом от солнца штате Джорджия, еще не Базукой?

Улегшись в постель, я вспомнил, как слопал однажды, прожорливый, купленные отцом для больной мамы какие-то особые, редкие булочки. И как в жару температуры, больная мать улыбалась с постели, останавливая пытавшегося выговорить мне отца, "Вениамин, он еще маленький, он не понимает..." Теперь, тридцать лет спустя, когда я столько заплатил муками одиночества и продолжаю платить за отсутствие близких людей рядом со мной, я бы сумел жить с близкими в гармонии? Я бы берег их, я не предъявлял бы к ним строгих требований..?

Сделав меня сентиментальным, усталость однако не позаботилась о том, чтобы выключить мою нервную систему. После получаса переворачиваний и разворачиваний, я встал, включил свет и оделся. Решил пойти к соседке.

Приличным джентльменом в джинсах и фиолетовом бархатном пиджаке я спустился вначале в ликер-стоп. Купил бутылку розового газированного вина, объявленного на этикетке как "Калифорнийское шампанское". Вернулся в отель. Постучал в дверь Базуки... Мама моя пришла бы в ужас и не одобрила бы моего поведения. Не одобрила бы моей манеры празднования "маминого дня". Сынок, отправляющийся в гости к проститутке, где очевидно будет еще несколько "падших", как их называли в дореволюционных романах, девочек. Было бы странным, если бы оказалось, что Базука дружит с профессоршами Колумбийского университета.

"Кто там?", - спросила Базука из-за двери, строго и сильно.

"Янг мэн с лестницей", - отрекомендовался я. Ложная информация. Ибо лестницы со мною не было. А "янг мэн" уже проводил в небытие свои 34 года, и жил в тридцать пятом.

Несколько замков прощелкали, двери приоткрылись.

"Get in" Базука, уменьшившаяся в росте, стояла в шелковом красном платье, босиком, вся огонь и жир, потому что лицо, шея и обнаженные руки ее лоснились. За нею комната озарялась пламенем свечей.

"Ох, у вас candle-light".

"Мы имеем очень хорошее время!", - гордо сказала Базука. "Шам-пэйн!", счастливо взвизгнула она, взяв из моих рук бутылку. Она без сомнения хорошо знала, что "шампанское Андрэ" стоит всего несколько долларов. Я решил, что мазэр Базуки хорошо воспитала свою дочь.

"Янг мэн из Европы. Его мама живет в Европе", - представила ме ня Базука. Указала мне на пуф. Пуф оказался очень горячим. Я догадался, что до моего прихода хозяйка согревала его необъятным задом