Ну да, все возможно.

Воспаленное ревностью воображение даже сочинило электронное письмо, которое наверняка будет ждать меня на ноутбуке по возвращении в отель.

«Прости, Ной. Я не хотела, чтобы так случилось…»

Я сжал в руке белую трость, представляя, как сдавливаю горло ее нового парня. И чуть было не велел таксисту развернуться. Ну да, я сдался. Поднял белый флаг. Теперь можно меня добивать.

– Театр, – вдруг сообщил таксист, и я осознал, что машина остановилась.

Но я не пошевелился. Просто не хотел. Как же тяжело. На меня столько всего свалилось.

«Хватит ныть! – мысленно одернул себя. – Ты ведь уже здесь. Так что иди и послушай ее».

Я усмехнулся. Почему бы и нет? Все равно мне нечем заняться.

Я оплатил поездку и с трудом добрался до театра. Капельдинеры проводили меня в зал. Как и всегда, я устроился в углу последнего ряда и принялся слушать какой-то дурацкий концерт, сонату – или что это, черт возьми, было? – в надежде, что музыка меня успокоит. В прежние вечера так все и происходило, но не сегодня. Сейчас я походил на непроницаемую кирпичную стену, от которой музыкальные звуки отскакивали, как мелкие камешки.

Когда произведение закончилось, зрители вежливо зааплодировали. Мне же захотелось поудобнее устроиться в кресле и немного вздремнуть. Я ведь в солнечных очках. Кто, черт возьми, узнает об этом? Разве меня это волнует? Определенно, нет.

Тут внезапно все изменилось.

По залу полилась нежная, печальная мелодия одинокой скрипки. На заднем фоне играл оркестр – так мягко, словно не желал мешать незатейливой музыке солиста. В черноте перед мысленным взором тут же соткалась тонкая серебряная паутина, состоящая из завитков и гирлянд звуков, рождаемых этой скрипкой. Вскоре уже весь театр сверкал для меня.

Я слушал, не в силах даже дышать. Когда мелодия закончилась, в зале воцарилась тишина. Всего на миг, на один удар сердца, а затем зрители взорвались аплодисментами – в десять раз громче, чем после любого из сыгранных ранее произведений.

Я повернулся к сидящему слева человеку и дотронулся до него, желая привлечь внимание. Мои пальцы коснулись изящного женского запястья.

– Кто это был? – спросил я, кивнув на сцену. Я надеялся, что эта женщина хоть немного говорит по-английски и сможет мне ответить. Впрочем, сердце все поняло и без ее подтверждения.

– В программе сказано, ее зовут Шарлотта Конрой, – сказала женщина с ближневосточным акцентом. – Никогда о ней не слышала. Но она играла бесподобно, верно?

– Бесподобно. – Я откинулся на спинку кресла, почти не слушая следующую мелодию. Какое-то энергичное итальянское рондо.

«Отлично, детка», – мысленно произнес я, как будто обращался к Шарлотте, пусть даже она не подозревала о моем присутствии.

Сейчас идея о том, что она встретила другого парня, казалась мне нелепой. Конечно, Шарлотта ждала меня и тосковала так же сильно, как я по ней. Ее музыка яснее любых слов говорила об этом.

Гнев растаял, как воск на жарком солнце.

«Я не сдамся, – пообещал ей. – Ни за что. Как бы трудно ни пришлось, я клянусь, что буду двигаться вперед. Ради тебя, детка. Только ради тебя…»

Когда последняя нота заключительного произведения растаяла в воздухе, я поднялся с кресла и вернулся в отель, полный решимости с утра начать все сначала. Больше никаких жалоб и истерик. Шарлотта по-прежнему ждала меня, и я, черт возьми, намеревался приложить все силы, чтоб окупить ее страдания.

Впервые за несколько дней чувствуя себя довольно хорошо, я забрался в постель и погрузился в сон в надежде, что он будет достаточно глубоким и поможет мне восстановить силы…

Я проснулся примерно через час от свирепой боли в затылке. Я едва успел добежать до туалета, где изверг тарелку спагетти стоимостью сорок три доллара. Потом принялся искать пузырек с единственной оставшейся таблеткой. Борясь с мучительной болью, я вытряхнул ее на дрожащую ладонь и проглотил.

Вот и все. Лекарство кончилось.

Монстр работал быстрее почты.

В первую же ночь в Барселоне началась мигрень. Таблеток у меня не осталось, и я позвонил на ресепшен, чтобы попросить аспирин. Но толку-то от него. Все равно что заклеить поврежденную артерию пластырем.

Я сидел в ванной комнате пятизвездочного отеля, отсчитывая секунды, пока мигрень не ослабила железную хватку. Неужели я сбредил от боли? Нет. Мучительная агония, раскаленными когтями впивавшаяся в затылок, постепенно сменялась чертовски сильной головной болью (огромный прогресс!), и в конце концов полностью сошла на нет.