Я когда-то уже видела этот альбом «Весенний сад». В старших классах моя подруга была фанаткой Усидзима Таро. Причем в восторге она была вовсе не от его творений: увидев как-то фотографию, сопровождавшую интервью, она уверовала, что именно у него то идеальное лицо, которое она всегда искала. Поэтому подруга сразу же невзлюбила Умамура Кайко. «Прикидывается естественной, да и имя какое-то странное», — говорила подруга. Когда я сказала, что та играет в театре и это сценический псевдоним, подруга все равно продолжала придираться: «Ну, кому придет в голову взять такое имя…»

— Вот что он здесь делает? — Таро открыл альбом и показал мне страницу с фотографией, на которой Усидзима Таро копает яму.

— Ну, может, хочет вырыть пруд?

— Пруд?

Таро такая мысль, похоже, не приходила в голову, и он некоторое время с интересом изучал снимок.

За голым, без штор, окном спустилась ночь, но выпавший снег отражал свет из комнаты, и было достаточно светло. Казалось, что мы приехали отдохнуть на горячий источник. Комната Таро совсем не походила на тамошние гостиничные номера, да и зимой на горячем источнике я была больше десяти лет назад, но чувствовала себя сейчас именно так.

— Достаточно по размеру, чтобы похоронить собаку?

И Таро, рассматривая фотографию, рассказал про Нумадзу и его собаку Гепарда. Слушая этот рассказ, я вспомнила Питера. В квартале, где мы жили, на парковке — я тогда только пошла в школу — дети какое-то время заботились об одной потерявшейся собаке. Я и несколько мальчишек на пару лет постарше приносили ей еду, но спустя несколько недель Питер вдруг исчез: от кого-то мы услышали, что его отвезли в ветлечебницу. На стволе камфарного дерева один из мальчишек вырезал ножом «Питер». Непосвященным это ничего не говорило, но мы знали, что это в память о Питере. И потом, каждый раз, глядя на эти вырезанные буквы, мы вспоминали нашу собаку.

В том жилом квартале мы всегда были одним большим коллективом. На каждом этаже жили одноклассники, маленький сквер служил местом разборок. Сейчас стоит проблема ликвидации или слияния незаполненных начальных школ, а тогда в классе, где сидело сорок пять учеников, за партой было не повернуться, и, пока наше школьное здание расширяли, уроки проводились во времянках. На узких улочках, куда бы ты ни пошел, ты обязательно встречал знакомых. Я всегда была лишь частью группы. Как ни странно, я никогда не рассказывала Таро об одноклассниках той поры и о Питере.

— Вспомню Питера, и грустно.

— Так, может, это он. У него еще уши висели, белые с коричневой каймой. В четвертом классе у моего приятеля Мацумура была дома такая. Его старший брат говорил, что ребята из их района уговорили взять.

— Даже так? Я и в старших классах, когда рассказывала о нем подругам, ужасно переживала: ветлечебница, какой ужас. А оказалось, все не так.

— Говорят, он долго прожил. Семейство Мацумура сначала жило во втором квартале, по соседству с длинным домом, который сгорел. Как раз перед пожаром переехали куда-то за школу, местные тетки говорили: «Повезло!»

— Там еще за неделю до пожара грузовик во что-то врезался, мы бегали смотреть. Играли в сквере, и тут вдруг жуткий грохот, мы — туда, а шофер, говорят, сел в другую машину и сбежал. Погнались было за ним, но так и не поймали. Никто не любит потом забирать машину.

— Я эту историю еще от кого-то слышал, но сам совсем не помню.

— Да тебе было-то года два. Там построили многоквартирный дом, так те, кто теперь в нем живет, ничего об этом не знают.

— …А если там в саду покопать, глядишь, что-нибудь найдешь…

— Да, верно, уже несколько хозяев сменилось.

— После тех, что на фотографиях, уже третьи.

— Его еще сдают? Можно снять с кем-нибудь вместе. Сейчас это модно.

— Жить с кем-то? Это не для меня.

— Да уж, ты такой чувствительный. Как-то не могла заснуть при свете, сказала тебе: «Погаси ночник», — так ты сразу в рёв.

— Да не ревел я.

Таро пил не пиво, а чай из бутылки. Посмотрел в окно, словно желая убедиться, что уже стемнело, и сказал:

— Я помню, ты говорила, можно заснуть, если смотреть на красные огоньки заводской трубы.

— Не помню. Может, и говорила что-то такое, уж очень ты мне надоедал.

Сначала на верхней кровати спала я, но когда Таро пошел в школу, то захотел спать наверху, и только потому, что я была старшей, решили, что будем спать там по очереди. Я перед сном всегда смотрела в окно — на ночные улицы и красные огни завода. «Ночь дышит», — думала я.

— День за днем в одной комнате!

— Да и не знали мы тогда, что такое отдельная комната.

И в этот момент я вдруг осознала, что мне больше никогда не придется жить вместе с Таро. Скорее всего, и Таро впервые почувствовал то же самое.