– Ну, мы опаздываем уже так, конкретно!

Мигель смотрел туда, где исчез всадник. Что-то было не так в этом утре. Из оцепенения его вывел шелест обертки в правой руке и приятная тяжесть металла.

Марисол уже сидела в карете и рвала прозрачную пленку своего подарка. Что-то из коробочки в руках сестренки ярким зеленым лучом блеснуло в глаз. С той стороны кареты над восточным хребтом показалось солнце. Дядя Сережа поднял вожжи. Из шуршащего на коленях мальчика свертка торчала большая серебристая рукоять.

Мигель запрыгнул на подножку, оглядел дорогу, линию горизонта, где с южных гор явно сдувало снег и пургой гнало по-над вершинами, хотя в долине было тихо, дядю Сергея, непривычно сосредоточенного на дороге, сел рядом с шуршащей подарком девочкой, взглянул сквозь окно на бегущие назад темные кроны, на сестренку, вынимающую колечко из коробочки, бросил взгляд на дверь кареты, проверил, что она защелкнулась, и стал разворачивать нижнюю часть тяжелой игрушки. Эфес был сделан из витой, словно серебряной, проволоки, а рукоять из желтого металла с мелкой насечкой в виде маленьких граней и ребрышек с лилией на конце. У шпаги были ножны! Настоящие ножны!

Что-то снова блеснуло в глаз. Марисол держала колечко правой рукой перед его носом, медленно поворачивая его по часовой стрелке. Ему показалось, что она намного старше. И красивее.

Порыв ветра качнул карету.

Туман

Пурга над южными горами поднялась выше. Серая полоса расширялась и было видно, как неистовый верхний ветер сметает снег с вершин вдоль хребта. И странным образом эта струя расширялась и словно заглатывала долину у горизонта. Но до него было еще очень далеко.

Ножны были очень красивыми. Девочка продолжала смотреть на колечко. Со шпагой на коленях, Мигель смотрел через дверь вперед на линию горизонта, но вдруг повернулся влево. Она пристально смотрела на него. Словно видела его впервые. Или увидела кого-то другого. Что-то скребануло по сердцу. Взгляд снова привлек пейзаж впереди. Дорога все еще шла по равнине, подбираясь к заросшему вековым лесом ущелью, а на горизонте бушевала стихия.

Дядя Сережа непривычно молчал. Было почти тихо. Словно перед бурей. Но буря была очень далеко. Очень. А тут в долине уже начало припекать, и снег, действительно, растаял. Первый. Ручьи журчали по дороге и стекали в кюветы. Только птицы не пели. Тихо было. Очень тихо. Ветер качнул карету. Марисол перевела взгляд перед собой. Было не холодно. Слышался скрип осей. Дядя Сережа непривычно молчал. Скоро дорога пойдет вверх на перевальчик. Вот там может будет попрохладней.

Туман пришел сразу и вдруг. Карета была уже в ущелье, среди вековых буков и грабов. Оставалось версту по серпантину в лесу, потом вниз на равнину и в поселок. В школу. Но туман пришел вдруг и такой, что дядя Сережа остановил карету. Там наверху была развилка. Одна дорога уходила вправо по верху. Лесная дорога. Для охотников. Влево шла дорога к скиту. Он стоял внизу в лесах между холмами. А в школу вперед. Только дороги расходились веером. С полянки. Маленькой полянки, которую в этом тумане не то что увидеть, ощупать было бы трудно. Голова лошади уже была полностью в молоке.

Дядя Сережа, кряхтя слез с козлов, и, не отпуская вожжи, стал вглядываться в белое марево. Его сердце билось так, что рубашка тряслась на груди. Мигель стал у двери кареты и вопросительно посмотрел на водителя.

– Дядя Сережа, что-то не понятно совсем. Мы похоже на развилке.

– Да. Похоже. Но мы по полянке прошлись и куда нас развернуло, не понятно. Держи вожжи. Придется искать спуск на ощупь буквально. Не отходи ни на миг. Пронька, вроде, спокойна, не рванет никуда. И кричи, если что.

– Хорошо. Я тут, дядя Сережа.

Сергей старался не выдать детям беспокойства. Но он был не первый раз замужем. Все его тело чуяло подвох. Но что именно – он не понимал. Он прошел, и инструкторские в северных горах, и сам водил народ. Потом был сколько лет в спецкомандировках. Тоже не на курорте. Чем его сердце можно было напугать? Но оно колотилось не по-детски. Он знал, что первое правило – не выдать паники. Он понимал, что дело не в трех дорожках с края полянки. Когда их окружали в Карнакаре и от всего отряда оставался только он да капрал, он знал, что сие есть, и какие шансы. Но тут было что-то еще. И дети. А детей он не сдал бы никому и ни за что. Он поправил кинжал на поясе и шагнул в молоко.

Мигель почувствовал ледяной пронизывающий холод. Дяди Сережи не было слышно. Уже пол часа. Пронька начала странно водить носом. Словно почуяв хищника. Мигель закрыл дверь и быстро вскочил на козлы максимально осаждая животное. Но Пронька чувствовала близость чего-то или кого-то и время пошло на секунды.

– Дядя Сережа! – изо всех сил крикнул Мигель!

Но туман поглотил его слова как промокашка чернила. Лошадь захрапела, взбрыкнула, вырвала поводья и понесла.

Карета прыгала на невидимых кочках, копыта стучали словно по пластилину, какие-то ветки били по лицу и по крыше, но странная тишина все равно наполняла пространство. Чего-то недоставало в нем. Какой-то реальности. Мигель вцепился в поручни обеими руками, готовый в любой момент соскочить при перевороте, но мысли его были только о сестре. «Только бы не вывалилась! Только бы не перевернуться!». Лошадь храпела, но ее голову почти не было видно в белом молоке тумана. Мигель пытался ухватить поводья, но качало так, что отпустить нельзя было ни одну руку. Попа половину времени была в полете и билась то тем, то этим местом. «Марисол! Прижмись к дивану, к подушкам!» – его мысли вопили в тишину. Вдруг цокот копыт из пластилинового стал более звонким, и подковы словно бы застучали по каменной мостовой. Что-то изменилось в окружающем пространстве, стало светлее и стало теплее. Заметно теплее. Пронька стала видна полностью, качать перестало, и Мигель смог отпустить руки и подобрать вожжи. Но лошадь все еще была в порыве, она вытягивалась вперед всеми силами и несла, несла, несла. Только лесной дороги не было. Была каменная дорога. С четкими краями. Туман отступал.