Ну как еще надуть губы, чтобы он увидел и понял? Соня вытянула их в трубочку, в общем, она удлиняла и удлиняла их до невозможности, и со стороны это уже выглядело так, как если бы она заглотила половину копья и остановилась на мгновение перевести дух. Ноль внимания! Соня, создав на узкой полоске своего лба борозду надменной скорби, отправилась в ванную принять душ, а когда вернулась оттуда, Шишигин уже сидел, в полном параде, за столом, пил кофе и читал газету. Он едва взглянул на Соню, и в его взгляде сквозило пренебрежение. Буркнув приветствие, он снова уткнулся в газету, - можно было подумать, что они прожили вместе добрую сотню лет и до смерти надоели друг другу.

– Но ты даже не умылся, - укоризненно заметила Соня, присаживаясь к столу.

– Я брызнул себе в лицо водой из графина, - с едва уловимой иронией ответил писатель.

– И откуда взялось кофе?

– Горничная принесла...

Равнодушный ответ, шуршание газеты. Могло быть и так, как он говорил, но Соня Лубкова осталась при подозрении, что он не умывался вовсе, а кофе взял прямо из воздуха, и не думая звать никакую горничную. Хотя Шишигин не рассказывал ей фантастических историй и не творил на ее глазах чудес, та атмосфера таинственности, которой он себя окружал, появляясь словно из пустоты и в пустоте же исчезая, укрепляла ее убежденность в его нечеловеческом происхождении. В последнее же корнями уходит и его незаурядный литературный талант, и это в особенности восхищало девушку, полагавшую, что нечеловеческий гений стоит неизмеримо выше того, какой иногда игра случая вкладывает в двуногого. И она изо всех сил тянулась к мастеру, отдаваясь ему с жаром, казавшимся ей полыханием какой-то потусторонней страсти, и с воодушевлением, которое заставляло ее верить, что она и сама через эту физическую близость становится причастной высшему. А обижало и возмущало ее то, что Шишигин, явно догадываясь о ее желаниях, вкусах и мечтах, пренебрегал ими как чем-то для него незначительным, не посвящал ее в свои тайны, не то чтобы не доверяя или опасаясь ее болтливости, а просто как бы ленясь.

– Мы пойдем на этот праздник?
– спросила она и, поскольку Шишигин не спешил с ответом, продолжила: - Что за праздник, я не пойму. С чем он связан? В чем его истоки? Бог с ним. Скажи лучше, чем мы займемся.

– Займемся любовью, - ответил Шишигин.

Соня с изумлением посмотрела на него.

– Зачем же ты оделся как на парад?

– А долго ли раздеться?

– И ты, ты... хочешь этого... хочешь меня?
– смущенно, страдальчески пробормотала девушка.

Шишигин скомкал газету и бросил ее на пол. Он был в черном костюме какого-то эстрадного фасона, как будто собирался музицировать в филармонии, в лакированных штиблетах, как всегда прилизанный, выхоленный и пустой. Он устремил на девушку взгляд выкаченных, словно лишенных век глаз и с медленной улыбкой на бескровных губах проговорил:

– Ты ясновидящая, сама говорила. Вернее, тебе говорили люди, открывшие твои завидные дарования. Ты поверила и посвятила меня в свою веру. У тебя феноменальные способности, сверхъестественные.

Острая жалость к самой себе охватила Соню Лубкову. Он произнес эти слова так бездушно, - мало того, что он не верил в ее феноменальные способности, он ни в грош не ставил и те скромные дарования, которые признавал за ней.

– Почему ты смеешься надо мной?
– пролепетала Соня со слезой в голосе.
– Ну да, мы, люди, бываем смешны... мы выдумываем себе всякие утешения, а эти способности, о которых ты упомянул, для меня большое утешение... даже если они не так уж и сверхъестественны... А что я могу поделать, если есть нечто, чего я не в состоянии разгадать и постичь? Гадать на кофейной гуще, вертеть столы и вызывать духов все-таки проще, чем иметь дело с чем-то по-настоящему необъяснимым. Но я восхищаюсь... Понимаешь ты это? Я не могу постичь, но я восхищаюсь, преклоняюсь! И я читала тебе свои стихи...

– Хорошие стихи, - вставил литератор.

– Ну не надо, ты шутишь, опять твои насмешки! Даже если ты действительно находишь мои стихи хорошими, ты все равно не признаешься в этом, не скажешь об этом серьезно... А они о высоком... Я и стремлюсь к высокому! Но ты... ты обрываешь мне крылья, как мотыльку, который летит на пламя, на огонек фонаря...

Шишигин с некоторым нетерпением перебил:

– Почему же ты не видишь, при твоих-то дарованиях, чем ты рискуешь?

– А чем я рискую?

– Знаешь, эти полеты к высокому, на пламя, на огонек, они далеко не всегда кончаются благополучно. И если тебе недостает мудрости, чтобы понимать это, то должны были по крайней мере помочь разобраться в ситуации твои сверхъестественные способности...

– Послушай, ты меня пугаешь, ты как-то странно, как-то загадочно говоришь. К черту сверхъестественные способности! Может, у меня и нет их, как нет мудрости.

– Ты даже не сказала нет, когда я предложил тебе заняться любовью...

– Ну и что?
– воскликнула Соня.
– Что из этого? Не сказала нет... А разве ты предлагал заниматься любовью? Ты сообщил мне, что мы займемся ею, вот и все.

– А ты не сказала нет.

– Я непременно должна была сказать нет? Но почему?

– Я не говорю, что ты должна была сказать нет. Я просто констатирую факт. Я предложил тебе заняться любовью, и ты не сказала нет. Таков факт.

– И что из этого факта следует?

– Очень многое. И прежде всего то, что ты сейчас сидишь напротив меня и думаешь: скоро займемся любовью, он предложил мне...

– Начнем с того, - с досадой перебила поэтесса, - что ты не предлагал, а только объявил...

– Но я объявил так, что это можно было истолковать как предложение.

– В таком случае, то молчание, которым я обошла твое предложение, можно истолковать как отказ, как нет.

– Ты не хочешь меня? Меня, своего возлюбленного?

– Я хочу, чтобы ты относился ко мне серьезно. Хватит с меня дурака Макаронова, этого клоуна... Я хочу, чтобы ты любил меня.

– Почему же ты отказала мне, сказала нет?

– Но послушай...

– Ты произнесла это роковое нет, не подумав, просто наугад, из каприза, а не потому, что тебя постигло озарение и ты прозрела будущее.