Не дожидаясь оговоренных администрацией больницы часов посещений, он с утра пораньше прибежал к Леониду Егоровичу. Его пропустили, может быть, не только из доброжелательного отношения ко всяким известным людям, но и по тайному желанию проверить на живом и здоровом человеке возможность пребывания в той газовой камере, в которую превратился бокс. Из-за непостижимости болезни вождей на больничные корпуса словно лег какой-то серый, с оттенком под сажу, смеющийся недобрым смехом налет. К дверям бокса Членова провожали санитары, сестрички и даже кое-кто из врачей. На их физиономиях, создавая глубокие трещины, змеились любопытные и коварные усмешки. Членова втолкнули внутрь и сразу захлопнули за ним дверь. Еще быстрее он понял, что очутился в западне.

В нос ему ударила невыносимая вонь разложения, падали. Такое впечатление, будто черные листья густо закружились в голове и происходит это в непроглядных недрах земли. Членов содрогнулся. На близко составленных койках возвышались две горы едва стянутого бледной кожей, почти обнаженного мяса, а между койками плоскими обитателями океанского дна шевелились две тощие руки, отыскивая друг друга то ли для рукопожатия, то ли для ожесточенной борьбы естественного отбора. Членову пришлось попутешествовать между этими вздыхающими горами, прежде чем он обнаружил отличительные признаки своего вождя. На подушке покоилась относительно маленькая и совершенно бессмысленная лисья голова Леонида Егоровича.

Головокружение, вызванное вонью, вылилось в гнев, Членов всплеснул руками и закричал:

– Непотребство! О, какое непотребство!

Он умолк и склонился на кроватью, над своим вождем, однако он напрасно ожидал отклика, только эхо его собственного голоса долго носилось по боксу.

– Это он, Мягкотелов, всегда внушал отвращение, от него тошнило, достаточно было взглянуть на его брюхо, но вы, вы, Леонид Егорович! распекал Членов.
– Что это? Как вы могли? Вы же ученый! Образованный человек, у вас заслуги, ваши тезисы публиковались... Помните, вас целовали доярки? Вас и не видно было между их грудями! Нам не стыдно было показывать вас народу, вы были примером выдержанности... мы могли говорить: посмотрите на него, люди, вас обобрали и вы вынуждены потуже затянуть пояса, но и он, ваш вождь, сделал то же самое! Он недоедает, как и вы, он с вами за столом, где приходится подбирать каждую крошку! Так мы кричали. А что прикажете кричать теперь? Какой лозунг выдвинуть? Что нам говорить народу? За каким же это столом вы так напировались, голубчик, что раздобрели как свинья?

Коршунов, мысли которого не могли вырваться из угара скопившихся внутри него газов, не в состоянии был ответить на эти справедливые упреки, он лишь таращил исполненные страдания глаза, катался головой по подушке и уныло мычал. На этом завершился визит Членова. Он забарабанил в дверь кулаком, умоляя поскорее выпустить его. В коридоре, где его встретили испытующие взгляды и саркастические улыбки, партийный златоуст решил, что, пожалуй, перегнул палку, даже предал вождя, отступился от него в минуту, когда он особенно нуждается в поддержке. С раскаянием в голосе Членов произнес:

– Я был несправедлив к нему, ведь он не виноват в том, что с ним случилось, правда? Я накричал на него... Господи, за что? зачем? Он ни в чем не виноват!

Вперед выступил молодой врач, коснулся кончиками пальцев плеча писателя и успокоительным тоном сказал:

– Правда, не виноват, хотя в некоторых ситуациях следует, конечно, вести себя осторожнее.

– Мы, коммунисты, о бдительности никогда не забываем, - перекинулся Членов на идеологические эманации.
– Но не за столом же... Имеем мы право хотя бы покушать спокойно?

– Со своей стороны хочу прокомментировать нашу врачебную точку зрения, - степенно продолжал лекарь.
– Кстати, как у вас теперь, после посещения, с дыхательными путями? Глаза не щиплет, а? Едко там, внутри, как в ином сортире. Случай уникальный, можно сказать, небывалый. Эти двое не просто растолстели в одночасье, они буквально набиты пищей, которая не переваривается и не выходит наружу. У них нет стула, начисто отсутствует. С огорчением и сочувствием представляю себе их муки. И ни один из известных медицине методов не помогает нам извлечь из них всю ту прорву рыбы и прочих продуктов, которые они заглотили.

Мирный и как бы отвлеченный, чисто медицинский тон молодого доктора не обманул Членова. Он злобно осмотрелся и ясно прочитал на лицах санитаров и молоденьких медсестер торжество, злорадство, бешенство, они теперь могли кричать на весь мир: вот как жрут те, кто со всех трибун вещал о вечной солидарности с нами, простыми смертными!

– С тем, вторым, ничего не делайте, оставьте как есть, он заслужил подобную участь, - ядовито зашипел Членов.
– Но нашего человека, нашего Леонида Егоровича прооперируйте немедленно, разрежьте и вытащите из него все дерьмо!

– А вы нам не указчик, - высокомерно заявил в ответ врач.
– Как сочтем нужным на нашем консилиуме, так и поступим.

После этого встреча с летописцем показалась Членову чем-то вроде насмешки и оскорбления. Но он еще не забыл о своей ночной вине перед стариком и не мог безразлично пройти мимо него. Остановившись, он с заискивающей улыбкой проговорил:

– А вы изменились, Мартын Иванович, заметно изменились...

Внимание Членова сфокусировалось, понятное дело, на багровеющей оконечности Шуткина, и тот чуть не задохнулся от гнева. На его как бы отсутствующем, поглощенном дырочками ноздрей и глаз лице чувства не могли отобразиться, оно не имело мимики, а нос, движения которого обычно заменяли старику ее, превратился в бесчувственную глыбу. Мартыну Ивановичу не оставалось ничего иного, как дать волю языку.