Григорий повыше поднимал на вытянутых руках эти злосчастные брюки, рассматривал их на свет и приходил к неутешительным выводам. Его руки бессильно опускались. Та исправительная работа, в которой нуждалась его одежда, была ему не по плечу. Кроме того, начинал свою грызущую деятельность голод. Не опасности окружали Григория Чудова со всех сторон, не умения рисковать и отваги требовала от него жизнь, а всего лишь скудость и убожество выросли вдруг из простого и глупого обстоятельства, к которому он не умел приспособиться, и нагло ухмылялись ему в лицо.

Чтобы истинно строить свою жизнь (читай: бессмертие), необходимо расширять свое физическое и нравственное присутствие в мире. Но это великое знание, обретенное под куполом ночного неба на лавке, не чистило и не штопало брюки, не приводило в порядок одежду, не утоляло голод.

Раздался стук в дверь, и Григорий, стыдливо прикрывая пиджаком наготу тонких, кривоватых ног, побежал открывать. На пороге стояла та самая девушка, что на рассвете пустила его в гостиницу. Изумленный и обрадованный, Григорий посторонился, пропуская в номер драгоценную гостью. Вера вошла и по-хозяйски огляделась, ее взгляд быстро отыскал предмет, ставший причиной заточения постояльца. Она лукаво усмехнулась.

– Так и будете сидеть взаперти?

Григорий, ни на минуту не забывая облекать себя пиджаком как юбкой, сел на кровать и со смущенной улыбкой сказал в свое оправдание:

– Я пробовал... но там сплошь грязь и дыры... эти брюки... ума не приложу, что мне делать!

– Мне известны такие мужчины, как вы, - с притворным раздражением заявила Вера.
– Вечно изобретают паровоз и открывают Америку, а в уходе нуждаются как маленькие мальчики или беспомощные старики. Послушайте, у нас тут нет приюта для престарелых и выживших из ума. Отправляйтесь куда-нибудь!

– Да, есть такие мужчины, - согласился с критикой Григорий Чудов.
– Но куда же мне идти?

Вера рассмеялась. Стоя посреди номера, она излучала свет и с презрением смотрела на убогую простоту постояльца.

– Ладно, разнесчастный человек, дайте свои брюки мне, я все сделаю. А пока поешьте. Туфли, надеюсь, вы сумеете почистить сами?

Сняв с плеча сумку, дежурный администратор, превратившаяся в добрую фею из сказки, выложила на стол бутерброды в пакете и термос с кофе. Затем она небрежно пихнула в сумку брюки, которые безропотно протянул ей Григорий Чудов, и ушла.

Григорий терялся в догадках, купался в припекающих лучах надежд и грез, ликовал: в Кормленщиково такой сервис! и это в наши злые, жестокие времена!

Он жадно набросился на еду. Вера вернулась через час и небрежно швырнула ему брюки, которые выглядели как новенькие. Григорий рассыпался в благодарностях. За час, пока он насыщал утробу и ждал всяческих чудес от женщины, добровольно взвалившей на свою плечи заботу о нем, он сообразил многие важные вещи. Расширение физического и нравственного присутствия это пока только слова, условные обозначения будущего пути, неясно вырисовывающиеся символы. Начинать нужно с себя, с собственного центра, с сердца, а он знал за собой немало несовершенств и даже пороков. Сердце, оно как чаша, и когда эта чаша переполняется благодатью или пороком, сердце лопается, перестает биться. Никто не ведает, что после этого происходит с человеком, с его душой.

Чаша, которая скрыта в его груди - близко, а не подступишься, наполнена разве что наполовину. От него зависит, что прольется в нее в обозримом будущем, в последующие дни, в следующую секунду, но тут главное не переборщить, не хватить через край. Впрочем, Григорий Чудов верил, что ему хватит не только осмотрительности, чтобы в увлечении новым делом не выплеснуть из ванны вместе с грязной водой и ребенка, но и силы духа, чтобы в дальнейшем никогда не совершать дурных поступков. Ведь он принадлежит к тому типу людей, у которых в голове имеется надежный компас, всегда указывающий направление и не позволяющий сбиться с избранного пути. С людьми, которые творят зло просто потому, что не ведают, что это зло, не справиться ни бытию, ни случаю, ни Богу, ни дьяволу, они слепы и глухи, они в каком-то смысле естественны и, конечно же, достойны жалости, если смотреть на них зрячими глазами. А если к тому же и духовным оком, как теперь пытался сделать Григорий, то и презрения. Сам он не таков. Эти люди остаются для него в прошлом, в тех угасающих бесследно временах, когда он, совершая дурные поступки, вполне ведал, что творит. И именно это ведение, эта посвященность дают ему право сказать себе: ничто не мешает мне, коль я принял решение, в один миг стать другим и никогда впредь не совершать дурные поступки. Я всегда был другим. Просто я не принимал решение, но раз я его принял, я буду твердо ему следовать.

В брюках, обновленных мастерством девушки, он почувствовал себя солидным господином. Вера снисходительно посмеивалась, улавливая в своем новом друге эту внутреннюю заносчивость, но он и сам умел посмеяться над своими недостатками, стало быть, ничто не мешало им найти общий язык. Правда, теперь, когда ее материнские хлопоты можно было считать завершенными, он, скорее всего, выпорхнет из ее теплых рук и воспарит в высоких небесах своих мужских фантазий, а там ей за ним не угнаться. Но еще оставалось Кормленщиково, которое он не знал, а она знала как свои пять пальцев.

Они вышли из гостиницы и направились к Воскресенскому монастырю. Хорошо сложенный и чуточку загадочный гость тонко вышагивал рядом с хозяйкой положения, которая наклоняла вперед прелестную головку и смутно усмехалась себе под нос.

– Храм построен по типу того, что в Новом Иерусалиме?
– деловито осведомился Григорий Чудов.

– Почему вы так думаете?

– Не знаю. Может быть, исходя из общности названий...

– Похоже, вы приехали к нам как беспечный турист.

– Как путешественник, - серьезно поправил Григорий.