– Я вижу, вам не по душе этот балаган, - сказал вдруг Шишигин и, повернув лицо к сцене, крикнул бегавшему по ней судье: - Человек! Не позорьтесь, уйдите и уберите своих геркулесов, от вашей возни рябит в глазах. Клянусь, более тоскливого зрелища мне не приходилось наблюдать!

Заслышав это, Макаронов рассвирепел. Мало того что эта парочка припозднилась, а артисты все же пошли им навстречу и согласились выступить вне программы, специально для них, так они еще насмешничают! В ярости грохнув шутовским колпаком оземь, он подбежал к Шишигину и, глядя на него воспаленными глазами, тихо, но с ужасающей членораздельностью, попутно с которой из его перекошенного рта полился какой-то зловещий, разбойничий свист, выговорил:

– Артисты требуют чаевых. Я жду!

– Чаевых?
– откликнулся писатель беспечно.
– Пожалуйста!

И он, неизвестно как, когда и откуда извлекши купюру, с размаху, звонким шлепком, приклеил ее ко лбу клоуна. Ему не пришлось для этого даже вставать, он просто протянул руку, и его рука оказалась в аккурат нужной длины. Словно молния ударила Макаронову в узкую полоску белой кожи, которая скорее символизировала лоб, чем в самом деле была им. В немалом замешательстве, крича от боли, которая пронзила его плоть сверху донизу и вместе с тем вовсе не ощущалась с достаточной явственностью, он подался прочь. Ему казалось, что смех Шишигина преследует его. Очнулся Макаронов в туалете, боль ушла, в голове все было цело и ясно, и он стоял перед зеркалом, торопясь рассмотреть, как можно отодрать купюру без ущерба ей и какого, между прочим, она достоинства. Но не успел он осуществить и половины задуманного, как его настигли борцы. Красный Гигант открыл дверь в туалет ударом ноги.

– Огрубел, большевичок! Интерьер портишь!
– бешено крикнул Макаронов.

Борцов, как и их руководителя, неприятно поразила хула, прозвучавшая из уст странного посетителя. Кроме того, у них было подозрение, что на критику этого типа подвигла вдова, их бывшая приятельница. Но сорвать зло они могли лишь на Макаронове, да и то в пределах договора, заключенного перед этим сверхурочным выступлением.

Они налетели на владельца кафе и директора труппы, требуя дележа чаевых. Макаронов указал им на неотделимость, с какой купюра обосновалась над его бровями, как бы в одном ряду с его стоявшими ежиком волосами. Директор выглядел коронованным, и Голубой Карлик едва не засмеялся, увидев, как у него при этом плутовато и мелко бегают глазки. Борцы не унимались, ведь они срывали зло, да еще на человеке, который в первый же, дебютный вечер вздумал попирать социальную справедливость. Они, пыхтя от злости, отклеивали и сдирали довольно-таки фантастическую купюру странного господина, и в итоге у них в руках оказались всего лишь бесполезные клочки, да и те в мгновение ока исчезли, рассеялись, как дым.

Красный Гигант, словно он схватил что-то нечистое или ядовитое, долго тряс руками, тер их друг о дружку, рассматривал и снова принимался отмывать от зла, коснувшегося их в виде фальшивой банкноты. Затем он поднял измученные глаза на коллегу и глухо произнес, подбородком показывая на присевшего справить нужду Макаронова:

– Ты своими криками о свободе и демократии расчищал путь этому торгашу, Антон Петрович, а я его выносить не могу!

– Ты же видишь, я с тобой, а не с ним, - возразил Голубой Карлик.

Шишигин в зале, совершенно не взволнованный разыгравшейся по его вине драмой, спокойно выпивал и закусывал. Вдове же есть после того неприятного впечатления, которое произвело на нее выступление борцов, не хотелось, кусок не шел в горло. Она сознательно вытесняла это впечатление интересом к личности Шишигина, и в самом деле таинственной и любопытной, но, пораженная силой и авторитетом писателя, не побоявшегося обойтись с владельцем кафе на глазах его охранников как с каким-нибудь уличным торговцем, оробевшая, не знала, как выразить этот интерес, и потому уже скорее инстинктивно, чем осознанно, строила ему глазки.

– Забавный городок этот Беловодск, - сказал писатель, манерно отставил в сторону пустой бокал и вытер салфеткой губы.

– А вы разве не местный, не наш?
– удивилась женщина, которую шишигинское небрежение ее кокетством побудило заподозрить в его словах антипатриотическую направленность; и вдруг у нее вырвалось: - Как вы вообще живете? Где и с кем? Что вас занимает?

– Местный или нет... вопрос, конечно... А живу... живу, с вашей точки зрения, ужасно. Холост, одинок, неухожен...
– отвлеченно отозвался Шишигин и внезапно перекинулся на другое: - Думаю выставить свою кандидатуру на предстоящих выборах, авось пройду в думу и стану депутатом. Не угодно ли вам прикинуть мои шансы?

– В думу? В нашу? А в Беловодске есть дума?

Шишигин внимательно и задумчиво посмотрел на Катюшу. Затем его лицо озарила задушевная улыбка, строго говоря, улыбка с покушением на задушевность, и это покушение оставило на его желтой и мягкой, словно восковой коже отвратительные вмятины и еще долго потом выпрямлявшиеся складки.

– Допустим, - сказал он, помещая согнутую в локте руку на столе и оплетая длинными тонкими пальцами округлый и расплывчатый, как у бульдога, подбородок, - вам это неизвестно. Однако допустимо и предположение, что мне это известно еще в меньшей степени. И все-таки, мы вправе высказать догадку, что такая дума, местная, беловодская, существует, а раз так, то остается лишь один шаг до рассуждения, что мои шансы на избрание в нее не менее, если не более, предпочтительны, чем шансы прочих кандидатов. Я известный человек, знаменитость, вы наверняка читали мой нашумевший роман...

– А о чем он?
– торопливо перебила Катюша и нахмурилась как бы от усердия, с каким копалась в памяти.

– Не утруждайте себя, - благосклонно разрешил Шишигин, - та книжка не стоит того, чтобы вы из-за нее напрягали свою память. Я сейчас готовлю новую, и уверен, что она произведет впечатление разорвавшейся бомбы. Как все, что бросается прямо в глаза, взрывается как фейерверк, проносится мимо подобно метеору, оглушает как известие, что у вас рак... да, современным читателям нужны именно такие книжки.