Получается, она взвалила на себя ношу не по плечам, да попросту влезла в то, в чем не компетентна. Не садится же она за штурвал самолета, не надевает прокурорскую мантию, так почему же ударилась в какую-то там скорбь беловодского масштаба, наперед зная, что всякая скорбь ей чужда и противопоказана?

Но все эти трезвые мысли не спасали Катюшу от страха и безумия. Она и сердилась на себя, и с вечера клялась, что утром непременно начнет новую жизнь, точнее говоря, вернется к прежней и первым делом гордо продефилирует по главной улице города и позовет на сходку в своем роскошном особняке гостей, всяких изысканных и рафинированных господ. Но приходило утро, и новая жизнь не начиналась, а прежняя не возвращалась. Бедную вдову, как бы осиротевшую в своей праздности и трусости, преследовала мысль, что нет ничего опаснее, чем дать слабину, хоть на минуту потерять бдительность. Конечно, никакая бдительность не убережет от вурдулаков и колдуний, если они вздумают взяться за нее всерьез, но в состоянии чуткой настороженности она по крайней мере как-то готова к худшему, готова встретить беду если не во всеоружии, то уж хотя бы с поднятой, и отчасти даже гордо поднятой, головой. А получить удар в минуту, когда ты позволил себе расслабиться, это нехорошо, постыдно, застигнутый врасплох человек всегда выглядит дураком. Более того, Катюше представлялось, что стоит ей на минутку расслабиться, как тотчас коварные враги и нанесут удар.

По здравом размышлении выяснялось, что это вздор, нечисти, замышляющей, очевидно, обидеть весь город, вовсе незачем отводить какую-то особую роль одинокой и беззащитной женщине в своих глобально-оккупационных планах. Но доводы рассудка бесследно таяли во мраке охватившей душу паники. Так, Катюша, скажем, до чертиков боялась змей, но они всегда были далеко, в лесах, чуть ли не в других странах, а вот теперь они как бы обосновались в самом городе, у нее под боком, только скинулись людьми. Что-то в таком роде происходило... Следовательно, Катюша не без оснований пыталась устроить из своего дома крепость. Наступило время, когда она нашла и некую прелесть в том, чтобы жить так - затворившись, никого не принимая, почти ни с кем, кроме котов, не общаясь. Что ей мешает именно так жить? Своего рода монастырь... Аскетизм, святость, темная, как омут, романтика.

Но и придав своей жизни такую окраску, Катюша не почувствовала ее полной и округлой. Не было удовлетворения, окончательности и ясности во всем, не было возможности, подумав о чем-то мимолетно и смутно, вдруг тряхнуть головкой и дать какому-то тайному вопросу или искушению решительную отповедь, а все потому, что не было цели у ее затворничества. Причина этой суровой одинокой жизни - страх - была хоть и неприглядна, но все же понятна и в конечном счете оправдана, а вот ее цель, которая непременно должна быть высокой и чистой, чтобы соответствовать обстоятельствам, постоянно ускользала от разумения женщины.

И ей стало казаться, что в аскетизме она уже хорошо, на славу потрудилась, уже подвела, пусть вовсе и не питаясь саранчой и не бичуя себя до крови, к умерщвлению свою плоть, ликвидировала соблазны и в определенном смысле достигла святости, но цели в этом у нее нет никакой. И если такая цель существует помимо ее сознания, т. е. если она все же преследует некую цель, при этом не сознавая, какую именно, то ей просто не хватает ума для уразумения, а это тоже горько и обидно, поскольку понимать все-таки необходимо. Стало быть, она живет, по странному стечению обстоятельств, как человек совершенный, превосходный во всех отношениях, фактически святой, но при этом абсолютно слепа. Возможно ли? Что-то тут было не так, концы с концами не сходились...

В Беловодске обитал один диковинный старик, наделенный сверхъестественными способностями, как и немалой толикой сумасшествия. Его фамилия была Жучков, и Ознобкина давно о нем слышала, не проявляя, однако, любопытства. Этот Жучков снискал какую-то взбаламученную, смешанную славу колдуна, шамана, пророка, учителя, умнейшего человека эпохи, духовидца, философа и острого на язык обличителя нравов, в общем, достойного господина, а по актуальной скудости на одаренных и приметных, так и достопримечательности. Вспомнив об этом нерукотворном памятнике, подозревавшемся в потреблении эликсира бессмертия, Катюша решила его навестить и выведать, что ее ждет в конце пути, в конце ее чуточку, если начистоту, обременительной святости. Ее интересовало, оправдан ли ее страх, не совершила ли она глупость, затворившись в особняке, что ей делать, если ее страхи вполне обоснованны, как защититься, и, наконец, если прославленное совершенство самого Жучкова имеет определенную цель, то как ей добиться того, чтобы таковая появилась и у ее совершенства, может быть, не столь громкого, но в своем роде тоже беспримерного.

Жил Жучков на окраине города, у старого кладбища, где хоронили нынче только в редких, заранее оговоренных случаях. Из ранних стадий бытия пророка известно разве лишь, что он был мальчиком, частенько взглядывающим на окружающих исподлобья и с необыкновенной суровостью, - известие, может быть, поверхностное, если принять во внимание размах последующей деятельности этого человека, но выглядит оно весьма достоверным. Он рано лишился родителей, не получил ни полноценного образования, ни сколько-нибудь приличной мирской профессии, а достигнув более или менее зрелого возраста, зажил беспорядочно и как-то гневно, взвинчено, "чудил зело и баловался зельем", как не без иронии выразился о том жучковском периоде летописец Шуткин в своем труде. Затем он по неизъяснимой прихоти переименовался в Онисифора Кастрихьевича и, хотя не оставил свои сумасбродства, неожиданно явился пред очи горожанок из экзальтированных несомненным мудрецом, вседержителем тайн и разгадок. Росту популярности Онисифора Кастрихьевича способствовало то, что он, естественно, исцелял, а делать это ему не составляло большого труда, достаточно было применить почти беспроигрышное в таких случаях наложение рук, велеть недужному встать и ходить или продать для внутреннего употребления комочек земли, на который перед тем ступила нога целителя или упала частичка его испражнений. На выручку от этой торговли, а также на подношения от наиболее истовых поклонников он и жил.

Сойдя с автобуса на нужной, как ей представлялось, остановке, Катюша увидела буйно покрытую лесом гору, а на ее вершине куполок церкви. Там, вокруг церкви, и теснилось старое кладбище, а возле кладбища обитал Онисифор Кастрихьевич. Казалось бы, чего проще добраться до нужного места, когда ясно видишь перспективу и путь словно лежит на ладони? Но на деле получился весьма запутанный, замысловатый маршрут. Под сенью леса, на склоне горы, располагался как бы отдельный город, состоявший из окруженных садами и огородами одноэтажных домиков, там были узкие, высохшие под жарким солнцем улочки, очерченные глухими заборами, почти безлюдные, беспорядочно петляющие. В одном месте Катюша заметила в щели забора детишек, которые смотрели на нее круглыми от изумления, а может быть, и страха глазами. В другом случае старая баба, завидев ее, вдруг поспешно скрылась, захлопнула за собой калитку и побежала к дому, как от чумы. Почему бы это? Ситуация выглядела странной, стеснительной, и у Катюши не было ощущения, что это относится не к ней одной и не к ней лично, что так здесь встречают любого гостя, без обиняков указывая ему на его непрошенность. И даже когда она уже сообразила, что заблудилась, и ей попадались прохожие, не пугавшиеся, не надевавшие маску холодного отчуждения и не убегавшие от нее, она все-таки теперь не решалась спросить дорогу, как если бы почуяла некий грех и стыд в том, что шла к знаменитому Жучкову. Возможно, ее и терпят еще здесь лишь при условии, что она не пойдет к Онисифору Кастрихьевичу, что у нее и цели в действительности такой нет, а если она все же намерена попасть к колдуну, она должна найти дорогу сама, ни у кого ничего не спрашивая и не выдавая своей цели.

В конце концов это была посильная задача, нужно было только идти строго вверх, по необходимости плутать и петлять, иногда даже немного спускаться опять вниз, но всякий раз снова выходить на дорогу к вершине. А если взглянуть на "городок" с точки зрения неизбежной преодолимости его похожего на лабиринт построения, то он выглядел уже не страшным и опасным, и тем более не сомнительным, а даже милым и прелестным, хорошеньким местечком, уединенным и тихим, так что оставалось только сожалеть, что покойный муж, затевая строительство особняка, выбрал не этот живописный склон.