Тупой, но исполнительный здоровяк тем временем споро нарубил сушняка и подготовил кострище, а после они утолили голод и выбрали первого дежурного – им стал командир троицы.

Тот, чуть отойдя от огня замер, а слуги завернулись в одеяла и засопели.

Он ждал именно этого. Момента, когда насекомые сядут в утлый челн грёз и понесутся навстречу буре. Старший в троице ещё бодрился, ходил из стороны в сторону, поглаживая рукоять револьвера, отполированную годами службы, но и его время пришло.

Низший резко остановился и осел на землю подле костра, не в силах осознать и справиться с навалившейся на него дремотой.

Те, кому уготовано служить реквизитом, не суждено прикоснуться к закулисью, но он в милости своей дарует им прощальную грёзу. Оценят ли примитивные умы?

Вряд ли.

Не беда.

Пусть спят и грезят свою смерть…

Лес исчез, скрылся в темноте, потух костёр. Главный из троих резким окриком пробудил слуг, и они вскочили, схватившись за убогое оружие, а после, осознав, что враг не нападает, похватали нехитрый скарб, во все глаза глядя на чистые от земли новенькие ворота, на коих алой краской был выведен символ Ока.

Лязгнул металл, хладным дыхание могилы обволокло трёх мужчин, из темноты распахнутого зева проступили пол, стены, потолок длинного тоннеля, растворяющегося в чернильном мраке.

Они не понимали, что происходит, но не могли противиться зову и точно завороженные шли вперёд, к открытой неизведанности будущего. И стоило им войти внутрь, как непроглядную черноту осветило тусклое сияние загоревшихся ламп – его маленький дар, а позади громыхнуло, и заскрежетало, и защёлкало.

Смертные забавно – точно насекомые – закопошились, стремясь открыть запоры, что прочнее стали.

Они не поняли и не поймут.

Им не дано.

Трус боялся, коренастый телок хлопал пустыми глазами и вопрошающе глядел на того, кто думает. А главный же стоял, тяжело дыша и неотрывно глядя вперёд, в тусклую неизведанность коридора, тянущегося в безбрежные глубины таинственного.

Медленно, точно сомнамбула, он сделал шаг, другой, коснулся тёплого камня стены, гладкого, испещрённого золотистыми прожилками, и двинулся вперёд, а низшие, достав нехитрое оружие, устремились следом.

Трус ныл, покорный здоровяк хлопал воловьими ресницами, да сжимал бесполезный топор.

Власть, что превыше воли любого смертного, влекла мух вперёд - к ярко горящему фонарю.

Они шли, поя его чудесным страхом, восхитительным любопытством, пьянящей надеждой. И с каждым пройденным шагом коридор необратимо менялся. Пропали рельсы, им на смену пришёл ровный гладкий пол, стены облепили толстые и жирные корни, мерно пульсирующие в такт шагам, покачивающиеся и исходящие клейкой тягучей жижей. Чуть погодя они появились и на потолке.

Тут и там коридор разрывали боковые тоннели, утопающие во тьме. В их недрах нечто басовито гудело, мелодично зазывало, ткало наяву песнь страха и отчаяния. На стенах же – в просветах меж корней – проступили фрески, запечатлевшие картины великой доблести, искренней праведности, всеобъемлющего благоденствия, разнузданной похоти, кошмарной жестокости, невообразимых страданий, бесконечных мучений и беспредельного, пронизывающего саму ткань мироздания, заползающего в самые тёмные, глухие и незаметные уголки души безумия.

Безумия, что было до рождения самого понятия «разум», что являлось антитезой ему, что происходило из глубин первых времён…

Фрески сменяли одна другую. Напоминания о беззаботности и бесшабашности юности, оставшихся позади вместе с летним теплом божественности и сладким нектаром поклонения смертных.

То было.

Его нет.

В достатке лишь увядание, да скука, развеять малую толику которой призваны жалкие подобия истинно разумных, тля возомнившая о себе невесть что. А потому – тьма гуще, тени мрачнее, корни толще, отвратней.

Шевелящиеся отростки тянулись к насекомым, роняя на каменные плиты густые тягучие капли, перекручивались и перистальтично пульсировали, раздуваясь и опадая, точно опарыши, всласть наевшиеся мертвечины. Из коридоров стонали незримые души замученных глупцов, решивших, что в грёзах можно отыскать покой.

Лампы замигали, заискрили, разом засияли красным, бросая зловещие блики на корни и тараканов, кроваво отсвечивая на фресках, забрызгивая кармином и багрянцем сцены падения.

Волны страха, столь плотные, что били в голову лучше выдержанного вина, заставили его блаженно застонать, видоизменяя и дробя ткань грёз, обращая их в иное, новое, голодное и злое.