– М-мммммми...
– она встала между ними, переводя взгляд с одного на другого. Она опять стала улыбаться, как дурочка, в такой момент, рукой она стала ловить свою улыбку на лице, но никак не могла правильно попасть, чтобы зажать себе рот, а попадала то в щеку, то в лоб худой холодной рукой.

– Ты, - сказал Миша наконец, кое-как

подобрав выражения, - в школьном платье и он - старый!..
– Все, он больше ничего не мог произнести.

– Ну что?
– спросил деловито холодно-оскорбленный фотограф.
– Выгнать его что ли?

– Нет...
– сказала Рита, а почему она не сказала "да"? Она и сама не смогла бы объяснить. Она просто что-то произносила.

– Ну так ты что, будешь с ним разговаривать?
– спросил он у нее язвительно, продолжая оставаться обиженным,

– Да. Я поговорю с ним, - отозвалась она. Он удивленно посмотрел на нее и гордо отошел в сторону, потом быстро пошел к себе а квартиру и стал поспешно одеваться, чтобы не быть больше в этом смешном халате и с голыми ногами - это-то он понял.

Миша смотрел все время в глаза, взгляд у него сделался умоляющим, он смотрел на Ритино безжизненное, "раздавленное" лицо. Он жалел его, и ненависть его куда-то ушла. Он сказал:

– Поехали отсюда. Что тебе здесь делать?

– Да, действительно...
– машинально сказала она, ей было смертельно стыдно. Ее уже не существовало - ее словно убили, уличили, и у нее уже не могло вообще быть чести и гордости - так она ощущала себя в эту минуту. Она опять улыбнулась. Он поразился этой ее дикой жалкой улыбке.

– Поехали, - сказал он, и она вдруг ответила:

– Нет.

– Как нет?..

– Нет, - сказала она. На самом деле ей казалось, что теперь, с этой минуты она не может делать еще кого-то несчастным, что уходить не надо, что уходить теперь бессмысленно. Она предала. Зачем нужны продолжения? Ей было очень больно внутри души, но из-за такого решения ей делалось совсем безнадежно плохо. Она не поднимала лица своего.

– Ну хочешь, я встану на колени, - спросил он, отчаявшись. Он встал на колени. Стоя на коленях в полуметре от нее, он не приближался к ней, и ей показалось, будто он теперь вообще брезгует прикасаться и трогать ее. Она зажала одной рукой глаза и сказала:

– Нет. Нет. Нет. Нет.
– Уже более холодным голосом.

Это был совсем безнадежный отказ. Он понимал это по голосу, но он отказывался учитывать это свое понимание "от ума". Он тогда схватил ее за локоть и потащил куда-то вбок, на себя - на самом деле он хотел вывести ее на улицу. Она не вырывалась, она была как ватная, слабая, как истощенная. Она только скрывала свое пристыженное и трагическое лицо предательницы с белыми губами.

Один белый воротничок на платье у нее из-за поспешности был завернут внутрь. Миша отвернулся от такой детали. Он потащил ее вниз, по ступенькам, оставив открытой дверь в квартиру фотографа. Он вывел ее на улицу, посадил на скамейку, поцеловал и сказал "сейчас найду такси". Она отчужденно сидела, как будто это не она была провинившаяся, а кто-то другой ее сильно оскорбил, почти убил. Она тупо смотрела, как он стоит, ежесекундно оглядываясь на нее, и ловит машину. Наконец поймал одну. Он распахнул в ней дверцу на заднее сиденье, опять подошел, взял ее, как бессильную старушку, за локоть, повел, стал помогать зайти в машину, но Рите все никак почему-то не заходилось. То нога не поднималась, то спина все никак не сгибалась, она обернулась и сказала ему:

– Нет, нет, я уже не поеду...
– Она вдруг сделалась сильной, и насмешка у нее стала осмысленно уничтожающей и жестокой. На самом деле она относилась не к нему, а к ней - она, получалось, так судила только единственно себя, но не его.

– Пойду, уже много времени мы здесь...
– сказала она.

Машина чуть тронулась и проехала сантиметров на двадцать вперед с открытой дверцой. И шофер стал кричать что-то...

Из ирреальности, которую Рита ощущала с того самого звонка, и еще когда она стояла в темном коридоре, ожидая его прихода, и еще когда она безумно улыбалась, рассматривая лица соперников, - вот из этой ирреальности жизнь возвращалась к ней своей реальностью. Но эта реальность была серого цвета, с запахом улицы и бензина и беспокойства, с умоляющими взглядами, с криками полоумного шофера, а главное - с чем-то таким ужасным, необъяснимым, что случилось с ней в жизни. И если бы ей сказали сейчас, что за это ей полагается смерть, она бы не удивилась, а приняла этот приказ как должное и даже с некоторым облегчением. Как будто у нее оторвали что-то внутри, но она была сама в этом виновата. Она сделала это своими руками. Ей казалось, что с этого момента началась правда в ее жизни, И нечестно теперь опять уезжать с ним, покидая другого. Предательство уже было совершено. Дальнейшее было нечестью еще большей. Вот так думалось ей. Она отвернулась от него. Пошла обратно обратной дорогой.

Миша пошел за ней. Она обернулась и уже автоматически, по старой какой-то врожденной привычке вдруг сказала:

– Может, я приеду вечером...

Она поднялась наверх. Вошла в по-прежнему распахнутые двери, хотя прошло немало времени и фотограф мог бы их уже закрыть, но он не сделал этого. Она заглянула в комнату, где стояла кровать. Его там не было. Она зашла на кухню. Он сидел торжественный и тщательно одетый за столом, положив большие руки на крышку.

– Ну что?
– спросил он понимающе отчего-то...
– Поговорила?

– Да, - сказала она, садясь на стул напротив него.

Тогда фотограф встал, закивал - он чувствовал себя хорошо, потому что получалось, что он победил. Он стал улыбаться, и Рита улыбнулась вслед за ним. (Что это было?)

Понедельник (первая половина дня).

– Нет, ну вот только приходите через неделю, освободится это не самое ответственное место, потому что эта женщина уйдет в большой отпуск, говорила Рите женщина главврач госпиталя-приюта. Она остановилась возле дверей приемного отделения.
– Вот это здесь. Здесь бывает не больше пятнадцати человек.
– Они не открыли еще дверь, как главврач поглядела почему-то на ее волосы и сказала: - Ходите здесь только в шапочке, очень пропитываются волосы... знаете ли, запахом!
– Она кашлянула- Потом вдруг предложила: - Мне вообще-то надо сейчас в столовую. Хотите посмотреть вместе со мной?