Не приступая пока к чтению, я вывел и посмотрел данные остальных трех текстов. Время создания: 30 января, 1 февраля и 6 марта, дата последнего редактирования 23 июля. Даже время почти совпадало: 15 часов с минутами, интервалы оказались совсем маленькими, по две-три минуты между записями. Кажется, это был последний день, когда Николай Генрихович выходил на работу перед тем, как отправиться в экспедицию.

Я вернулся к первому документу.

«Полагаю, что этот текст будет обнаружен в моих файлах уже после того, как эксперимент завершится. Я не могу знать заранее, каким окажется результат — если бы знал, не было бы смысла в эксперименте. Тот, кто этот текст читает, скорее всего, уже знает, чем закончилась моя поездка. (Черт, — подумал я, — хоть здесь-то мог бы написать название! Куда он отправился?) Если я не присутствую при чтении, значит, для меня лично эксперимент закончился неудачно. Хотя… Что означает, в данном случае, удача? Не хочу обсуждать это. Моя судьба… Нет, о собственной судьбе — в документе 3. Здесь — обоснование и начальные условия».

Я переключился на документ номер 3 — чисто автоматически. Сейчас судьба Николая Генриховича была важнее его научных измышлений и экспериментов. Документ 3… да, вот.

«Женя, Женечка, ты читаешь эти строки — значит, меня нет рядом с тобой. Значит, я не вернулся, прости меня за то, что я ушел так неожиданно, так для тебя поспешно. Прости, что не рассказывал о том, что занимало меня целых двадцать лет. Как сейчас подумаю, это кажется невозможным даже мне самому: двадцать лет держать в себе, ты, конечно, о чем-то догадывалась, знаю я твою интуицию, но знаю также и твой характер. Если бы я тебе все рассказал, наша жизнь стала бы кошмаром: ты бы меня переубеждала, ты бы доказывала, что все это чепуха, ты бы сделала все, чтобы я не занимался глупостями, как ты в семьдесят шестом все сделала, чтобы я не поехал работать на шестиметровом. Я до сих пор считаю, что ты была не права, но ты добилась своего, я не хотел доводить дело до разрыва, ты это хорошо знала. А сейчас ты точно не допустила бы, чтобы я тратил свои силы, которых и так немного, на работу, которую никогда не покажу никому и никогда не опубликую, даже если полностью прав, потому что, если я прав, то это и без меня узнают, и какая тогда разница, кто сделал это первым? А если я не прав, то, скорее всего, не вернусь. Я уже не тот, каким был в молодости, и с собой мне придется взять только самое необходимое…»

Как многословно! Когда он, наконец, перейдет к сути?

«…И еще я ничего не мог тебе сказать, потому что до сих пор люблю тебя. Да ты это и так знаешь, и я знаю, что ты меня любишь тоже. Так вот, ради нашей любви я делаю то, что делаю. Ради нашей любви и нашего Кости. Я ему, кстати, отправлю три письма из этих четырех. На всякий случай. Напишу, чтобы не читал, но он парень любопытный и прочитает, конечно, но не будет рассказывать по тем же соображениям, по которым не рассказываю я…»

Вот еще упущение! Почему никто не подумал, что информация может быть у Константина Николаевича? Только потому, что он далеко?

«…я люблю тебя, Женечка, ты себе не представляешь…»

Зачем я это читаю? Это личное — и до конца личное, я не должен… Покажу тете Жене, пусть сама решает, надо ли связываться с Костей.

Я вернулся к первому документу.

«Обоснование.

О том, что технологии могут оказывать влияние на климат, я прочитал в фантастическом рассказе, было это в семьдесят восьмом году, и писали тогда не о глобальном потеплении, конечно, а о том, что человек своими действиями портит экологию. Портит, да, не такая уж это была новость даже тридцать лет назад. Помню, критики упрекали писателей-фантастов в том, что, предсказав кучу всякого, от атомной бомбы до лазера, они прошли мимо экологической катастрофы. Но для меня тот рассказ стал откровением, я не читаю худлит, ты знаешь. Пустая трата времени. Когда человек может прочитать за всю жизнь определенное число книг и успеть в своем деле определенные вещи, то книги — разве это не очевидно? — должны быть книгами по профессии и по смежным тоже, а худлит — для воспитания нравственности, но для чего тогда родители? Рассказ тот я бы читать не стал, но так получилось — летел в Алма-Ату на совещание, взял с собой только что вышедшее переиздание «Теоретической астрофизики» Соболева и случайно положил книгу не в портфель, а в багаж. Так что же, три часа надо было думать, а мне в самолете не очень думается, привык читать, там оказался журнал в кармашке впереди стоявшего кресла, «Знание-сила», я проглядел статьи, была и по астрономии, очень поверхностная, перечисление имен и дат, никакой внутренней логики. А в конце номера был рассказ, я прочел его по инерции, не сразу поняв, что это не научно-популярная статья. Рассказ поразил — наверняка какой-нибудь знаток фантастики сказал бы, что там не было ничего нового, но для меня это было ново»…

Как опять многословно! Я знал Николая Генриховича, как человека, говорящего обычно самую суть и не отвлекающегося на мелочи. А тут… «Растекашеся мыслию по древу»…

Или это я «растекашеся», а Н.Г., напротив, был, как обычно, точен, и я просто не усваивал половины смысла?

«…Итак, метод объединения. Автор сам утверждал, что именно этим методом воспользовался, придумывая свой персонаж, которого герой рассказа убил, спасая современное человечество. „Солярис“ Лема и „Когда Земля вскрикнула“ Конан Дойла. Вообще-то автор не точен. Он наверняка пользовался идеями Лема и Конан Дойла, но прямое их объединение привело бы к совсем другому существу, чем…»

«Если бы я изначально знал, что это всего лишь рассказ и фантазия, то… не знаю… возможно, закрыл бы журнал с сожалением о потраченном времени. Но я читал это, как научную популяризацию очень интересной биофизической идеи. И по инерции продолжал думать, пока самолет не приземлился в Алма-Ате. Конечно, не моя это область, но когда начинаешь над чем-то размышлять серьезно, не разделяешь, твоя это специальность или…»

Он перейдет к делу, наконец?

«Гипотеза: жизнь на планете зарождается не в океане. Жизнь зарождается в воздухе, поскольку именно в воздухе распространяются электрические разряды, именно в воздухе рассеяны вещества, необходимые для возникновения жизни. Правда, воздух в тысячи раз менее плотен, чем вода, и, соответственно, вероятность, по идее, меньше, но в тысячи ли раз? Во-первых, плотность нижних слоев атмосферы четыре миллиарда лет назад была гораздо выше нынешней, и никто не может точно сказать, какой была эта плотность. Знакомая ситуация — как со средней плотностью вещества во Вселенной. Вдвое больше, вдвое меньше…

Можно рассчитать. Когда я вышел из самолета, то был почему-то уверен, что это легко рассчитать, и любой биолог может это сделать. «Любого биолога» я нашел в тот же вечер — это был Л.Т. с кафедры биологии в университете, нас с ним познакомил К. Умный человек — Л.Т. — и наверняка хорошо осведомленный в своей области. Но мне он прямо сказал: чепуха, дорогой коллега. Реникса. Во-первых, это не рассчитаешь, поскольку ни одна ЭВМ не имеет нужного быстродействия. Во-вторых, ни один биолог не возьмется составить алгоритм, потому что каждый шаг будет содержать минимум несколько параметров, наукой еще не установленных окончательно.

Что значит — окончательно? Я не спросил, но мне это слово никогда не нравилось. Окончательно? В астрофизике ничего и никогда не было установлено окончательно. Даже всеми признанная теория Большого взрыва — не окончательна. Может, взрыва не было? Но мы все равно считаем модели и движемся вперед в понимании космологических процессов, а если когда-нибудь окажется, что модели строились на неверном основании, то у нас уже будет достаточно разработанных версий, чтобы относительно безболезненно перейти к иной парадигме и строить здание не заново, а из уже имеющихся кирпичей…»