– Филипп… Частичный! – раздался крик Михеевой, поэтессы.

Кинулись к Филиппу. Действительно – не все было при нем. Все мчались по лестницам в поисках «своего».

– Филипп… Скрытный! – донеслось с третьего этажа. Побежали. Филипп, действительно, скрыл лицо, сколото. И – постепенно все обрели Филиппов и ими гордились, и только Саня, мой друг и критик, не поспевал. Не хватало стремительности, игры ума. Даже стало как-то неудобно сидеть с ним. Но вот во дворе заброшенного замка мы увидели валяющиеся в траве обломки. Руки… ноги… голова…

– Филипп Ненужный! – произнес Саня, прочувствовав, видимо, сходство и со своей судьбой. Но он-то стал теперь нужным, а то неудобно было перед творческими людьми.

И вот, десять лет спустя, на людном московском сборище ко мне вдруг кинулся толстый седой мужик с криком:

– Филипп Башковитый! – и обнял меня.

– Помнишь?

– Мало чего! Только – Филиппов.

– Не забыл!

– Так мы с Михеевой каждый день их плодим, хотя и живем на разных континентах!

– Надеюсь, строго на реальной основе? – спросил я.

– Принимаются только с фото!

– Отлично.

Приятно придумать игру, в которую все играют. Для этого и живу.

Очнулся. Ну что, вдохновение мое? Спишь, как и весь салон? Для вдохновения – неодолимое желание нужно, кому-то помочь, срочно что-то сделать спасительное. А жизнь – молчит. Как торчал передо мной голый человеческий кумпол небывалой высоты, через два ряда впереди, так и торчит неподвижно. И это – жизнь? Все сползли, спят, а он – как маяк! Маяк бездорожья. Неужели тоже глиняный… Как и я? Расплодились, куклы. И не шелохнется. Я уже начал в отчаяние впадать: нехороший знак. Ничего у меня не получится. И вдруг! Нежная женская рука, правая, унизанная красивыми кольцами, оказалась на этой пустынной лысине, любовно погладила ее, потом дружески пошлепала и исчезла. Всё! Есть на земле жизнь! И даже в воздухе. И уши его ожили, порозовели. Так что – ничего… Справляемся с горем пополам. И даже – в мировом масштабе. Глянул в иллюминатор – Тибет! И над ним – яркий свет.

И только когда тьма обступает со всех сторон, я в отчаянии кричу, как из колодца:

– Мама! Я здесь!