Шрифт:
— В путешествие. Нынче утром. С друзьями.
Эйфель не поверил своим ушам. Еще позавчера он ужинал здесь, и они, все вместе, говорили о свадьбе.
— Я… я не понимаю, — вымолвил он наконец, чувствуя, как ярость перерождается в безнадежное отчаяние.
— Да вы с первого дня ничего не понимали.
Бурже говорил убийственно ровным тоном. Как судебный секретарь. Так ему было легче: на самом деле он готов был сорваться на крик.
Эйфель стоял перед холодным, бесстрастным дельцом, каким он знал Бурже в самом начале стройки.
— Вы попались на ту же удочку, что и все прочие, — продолжал Бурже с наигранным сочувствием. — Но теперь эта забава ей надоела.
— Забава?
Бурже сочувственно потрепал Гюстава по плечу.
— Она раздумала выходить замуж. Просто ей не хватило храбрости объявить вам об этом…
Эйфель резко отстранил его. Адриенна не могла такого сделать! Она никогда не нарушила бы их клятвы. А в противном случае сама сказала бы ему правду, для этого она была достаточно благородной, достаточно гордой.
— Нет! — вскричал он. — Вы лжете!
Его вопль всполошил слуг: Бурже увидел, как они выглянули из окон, из-за угла дома.
— Адриенна! — закричал Гюстав, сложив ладони рупором. — АДРИЕННА!!!
Бурже махнул рукой, приказывая слугам исчезнуть, и они повиновались, тревожно взглянув на гостя, взволнованные его отчаянием.
— Ее здесь нет, говорю я вам… Может, вы желаете обыскать дом?
И Гюстав понял, что всё кончено. О, как ему не хотелось в это верить! Адриенна не могла исчезнуть вот так, без единого слова, точно призрак!
Бурже исчерпал все свои доводы.
— Всё, уходите отсюда! Я же сказал: игра окончена…
Это было уже слишком. Гюстав в приступе бессильной ярости бросился на Бурже. Тот в своем почтенном возрасте не ожидал нападения, но будучи на две головы выше, одним могучим ударом оттолкнул его, и Эйфель, споткнувшись, покатился вниз с крыльца.
Падая, он ударился лбом об острое ребро ступени и расцарапал лицо о гравий дорожки. Когда он поднялся на ноги, его глаза заливала текущая со лба кровь. Бурже не сдвинулся с места, чтобы помочь. Бросив на инженера ледяной презрительный взгляд, он повернулся и вошел в дом.
— Уходите, господин Эйфель, — шепнул старый Жорж, спеша на помощь к Гюставу.
— Адриенна… — пробормотал молодой человек, с трудом держась на ногах.
— Мадемуазель нет дома, — огорченно ответил слуга.
Гюстав с трудом улыбнулся старику, сочувственно глядевшему на него.
— Ничего, я буду ее ждать…
ГЛАВА 30
Париж, 1887
— Еще чаю?
— Спасибо, я пока не допила этот.
Сколько раз он задавал этот вопрос? И сколько раз она ему так отвечала? Но разве это не извечное свойство супружеской пары — система, прочно внедренная социальным миметизмом с тех самых пор, как человек превратился в двуногое существо? Невзирая на войны, эпидемии, достижения науки, супружеская пара вечно пребудет только супружеской парой. О, конечно, дети могли бы изменить эту ситуацию. Они вносят в жизнь семьи перемены, которые могут обернуться для нее раем или адом. Но Адриенну постиг «несчастный случай», и Антуан смирился с этим.
— Невозможно иметь всё, дорогая, — говорил он ей, утешая, когда они видели из окна матерей, гуляющих с детьми по аллеям парка Монсо.
— Да, конечно…
— Мы живем в прекрасном месте, нам не грозят никакие беды, мы знаемся с чудесными людьми. И мы любим друг друга вот уже двадцать лет…
Адриенне приходилось соглашаться с этими убедительными доводами. Её муж говорил чистую правду. Но временами она ощущала странную пустоту, которая завладевала ею, душила…. Она объясняла ее тем самым несчастным случаем, который все еще вызывал боль, несмотря на прошедшие годы.
И вот теперь Гюстав вернулся…
Она знала, что он дружил с Антуаном во время учебы, но как-то упустила это из вида. Ей нужно было прочно забыть о нем — и обо всей своей прошлой жизни. Той, где у нее были родители, юная невинность, тело и сердце, не знающие боли. Со временем она все забыла, и Антуан никогда ей не напоминал.
Увы, башня всё изменила. Она вновь увидела Гюстава; ощутила, как смятение овладело ими обоими с первой же встречи; узнала, что он вдовец, что он свободен, что он еще красивее, чем прежде. А главное, поняла, что он сулит ей выход в иной мир, в иную жизнь, так непохожую на удушающее прозябание, которое длится уже четверть века…