Мисс Огилви, распознав в Бобе библиотекаря в своей стихии, предоставила его самому себе. Когда она сообщила ему, что намерена перевести его с утренней в дневную смену, он спросил, нельзя ли оставить ему прежнее расписание. Но почему же, спросила она. Он объяснил, что ему нравится по утрам, когда тихо, и мисс Огилви воззрилась на него, пораженная тем, что еще способна, после стольких-то лет, чувствовать хоть какую-то связь с другим человеком. Не в пример Бобу, ее путь всегда был суровей, прямолинейней, жестокосердней; но ей нравилось, что Боб таков, как он есть, и она мирилась с ним, несмотря на то, что повадки его не очень-то соответствовали ее личному опыту.

В общем, Боб Комет там обжился, нимало не недовольный тем, что так получилось. Северо-западный филиал публичной библиотеки – именно то место, где Боб Комет стал самим собой. Там же он познакомился с Конни и Итаном. Конни явилась первой, но как Конни возникла лишь после Итана, так что на деле первей оказался он.

Конни явилась первой, но ее заслонил отец. Об отце в округе ходили легенды, не заметить его и впрямь было трудно: он носил самострочную накидку с капюшоном и демонстрировал склонность к вспышкам публичного красноречия. Его разум кишел видениями бед и угрозами, проницательности, как сам он считал, непревзойденной, так что для общего блага желательно, чтобы они были услышаны. Однако ж вещать на площадях с каких попало трибун вышло из моды; за неимением форума он излагал свои взгляды на улицах, в парках, часто на автобусных остановках и еще чаще в автобусах, из которых людям некуда деться. Содержание речей было разнообразным, но, как правило, отличались они ожесточенной критикой современного состояния человечества, при этом особое внимание уделялось обличениям католической церкви.

Водители автобусов не одобряли выступлений отца Конни, некоторые попросту выгоняли его, но попадались и те, кто, стесняясь или робея, позволяли ему ехать дальше и дальше. Один водитель даже подбадривал его по звуковой связи, подначивал чем-то вроде “Не могли бы вы повторить это, сэр?”, или “У вас что, есть подтверждающие документы?”, или “Похоже, он это всерьез, ребята”, или “Давайте же поаплодируем этому славному парню в сандаликах”.

За спиной этого рьяного изобличителя крылся некто, и то была Конни. Какое-то время Боб не замечал ее, так как она пряталась под собственной накидкой, снабженной вместительным капюшоном, не позволяющим разглядеть не только ее лицо, но и какого она пола. Она не говорила ни слова и не делала резких движений; она следовала за отцом или сидела в кресле при входе в библиотеку, ожидая его, иногда с час, очень прямо, сложив на коленях руки, уперев взгляд в пол.

В библиотеке отец Конни вел себя поприличней. Конечно, он был, как всегда, резок, но сдержанно резок. Когда Боб обращался к нему с вопросом, отец Конни не скрывал своего презрения, но и не бранил Боба, что наверняка сделал бы, столкнись они на тротуаре. Что до тематики чтения, в сферу интересов отца Конни входила американская история, начиная с зарождения страны и вплоть до текущего 1958 года. Молодые сотрудники библиотеки вовлеклись во что-то вроде игры с целью раскрыть тайны этого человека; однажды утром у стойки Боб спросил его:

– А европейская история вас совсем не интересует, сэр?

Отец Конни вздохнул при мысли о том, сколько сил ему придется потратить, чтобы ответить на этот вопрос, и сказал:

– Европа осталась в прошлом, она умерла, и не это моя забота. Опасность грозит Америке, и почти наверняка Америка последует за Европой, но пока мы еще не пали, пока мы здесь, в то время, что еще нам осталось, мы обязаны приложить все силы.

– Я и не знал, что с Европой так плохо, – сказал Боб.

– А ты попробуй открыть глаза. Попробуй открыть газету.

– Непременно, сэр. Хорошего вам дня.

Отец Конни отошел, а на его месте оказалась Конни, которая из-под капюшона хитро смотрела на Боба, и во взгляде ее читалось, что она знает, что отец ее – полоумный, и знает, что Бобу это тоже известно, и что она рада, что по этому поводу расхождений во мнениях у них нет. С этого момента и впредь, когда Конни появлялась в библиотеке, они с Бобом изучающе посматривали друг на друга, пусть и сдержанно, не обмениваясь ни словом.

Время шло, и неделя за неделей отец Конни вел себя сносно; но и Боба, и Конни не отпускало ощущение шаткости ситуации, опаска, что наступит момент, когда отец Конни утратит контроль над собой, сорвется. Стрястись это могло в любой день, когда угодно и вообще без причины, но стряслось летом и спровоцировано было присутствием двух священников.

Ничего необычного не было в том, чтобы застать в библиотеке священника или, чаще всего, пару священников. В нескольких милях отсюда, в Форест-Парке, располагалась семинария, так что Боб регулярно общался с семинаристами. Спрашивали они неизменно о чем-то неинтересном, беседы заводили неинтересные, поражали своей однотипностью и, по опыту Боба, все как один стремились войти в контакт с миром за пределами их собственного. У них и в заводе не было получить на стойке книгу и просто уйти; нет, обсудят того и этого автора, спросят совета, поговорят о погоде: как она, правда же, получше вчерашней? Предпочтение отдавали современной беллетристике с динамичным сюжетом: уютным детективам, шпионским историям, приключениям военного времени – при условии, что повествование развивается в темпе, лишено стилистических изысков и не касается секса и прочих пороков. В общем, Боб не слишком ценил литературные вкусы священников. Когда они заговаривали с ним, он улавливал наигранное смирение, проистекавшее, полагал он, из убежденности в том, что на земле они представительствуют за Бога. Как неверующий, Боб находил это утомительным, но настраивался на то, чтобы видеть в священниках скорей чудаков, чем невеж.

Тех двоих, что пришли в тот день, когда отцу Конни запретили посещать библиотеку, Боб хорошо знал. Один из служителей божиих был полнолицый, румяный, приземистый, лет тридцати с небольшим; второй – постарше, классического ирландского образца: высокий, поджарый, с кустистыми бровями и густой, зачесанной назад седой шевелюрой. Они ходили между стеллажами, седовласый указывал на ту или иную книгу, в то время как румяный слушал его с преувеличенным, льстивым вниманием.

Боб, поглядывая на перемещения этих двоих, заметил, как с волчьей ухмылкой на физиономии к ним подкрадывается отец Конни. Сама Конни держалась у него за спиной; из-за капюшона Боб не мог видеть, что у нее на лице, но в целом ее фигура выражала тревогу: стиснув перед собой руки, она прокрадывалась вперед: шажок, другой – а затем замирала. Будто знала, что что-то произойдет, и не просто что-то, а неприятность, и ей оставалось только выжидать, наблюдать… И вот оно началось: седовласый священник читал текст на задней обложке, когда отец Конни приблизился и выхватил у него книгу из рук.