Тем временем возбуждение отступило, боль сделалась ощутимей. Спину ломило, а ладонь дергало, хотя кровь больше не шла. Боб брел, поглядывая на Конни и Итана, которые оживленно трепались. Конни шла впереди; всякий раз, когда она звала Итана, тот подбегал поближе, чтобы услышать, затем выкрикивал свой ответ, и она кивала, и он кивал, и так они счастливо курсировали взад и вперед, не ведая забот и тревог, и уж точно тревоги за Боба, насколько он мог судить. Он заметил, что тропинка уводит их от воды в лес. По-прежнему беспечно болтая, они скрылись за деревьями, ничуть не задумываясь о том, что их не видно. Боб теперь шел быстрей, торопясь с ними соединиться; но тянулись минуты, в течение которых он не видел Конни и Итана, и, хотя ничьей вины в этом не было, он страдал от того, что с ним обошлись жестоко, что судьба жестока к нему.

Через милю река резко сворачивала на восток; миновав это место, Боб сразу увидел вдалеке пешеходный мостик, рядом с которым Конни и Итан на своем берегу ждали его, не отрываясь от разговора. Он пересек реку и подошел к ним; как ни в чем ни бывало, они смотрели на Боба, приветствуя его как исследователя, вернувшегося с края света, поддразнивая, но совсем не обидно, и Боб сам не понимал, что именно его так сильно задело, – но задет он был так глубоко, что понятия не имел, как ему вообще с ними держаться. Конни стала осматривать его ладонь, но он отдернул ее и сказал, что все в порядке; она спросила, не натер ли он ногу, и он ответил, что нет. Именно в этот момент он начал осознавать, что по направлению к нему движется что-то опасное и что избежать этого ему не позволят, какой бы обходной хитроумный маневр он ни изобрел или применил.

Конни и Итан известили Боба, что довольно с них пеших прогулок, они хотят вернуться к машине. Боб сказал, что не против, и так оно и было, но, когда они собрались уходить, Конни взяла Боба за плечи и поставила его идти первым. Почему она это сделала? Он шел и шел, волоча за собой тревоги, и уговаривал себя, что нипочем не станет оглядываться, но потом, все-таки оглянувшись, увидел, что Конни сама оглядывается на Итана. Они не разговаривали; она просто смотрела на Итана, а Итан на нее, и Итан улыбался одними глазами, так что Боб понял, что Конни, должно быть, улыбается тоже. И тогда Боб отвернулся от них и пошел дальше.

– А ведь ты хромаешь, Боб, – сказала Конни.

Они удалялись от реки, шум воды сделался тише, тогда как шум шоссе – громче. Дойдя до машины, они расселись по своим местам; между ними установилось молчание, на взгляд Боба, имевшее текстуру кошмара. В какой-то жуткий миг ему показалось, что он сейчас закричит или расползется по швам, но затем он повернул ключ в замке зажигания, по радио зазвучали новости, и это его спасло: на скоростях, доступных ущербным, мягкий мужской голос излагал здравые сведения о человеческом мире.

Некоторое время после похода Боб, зайдя в комнату, видел, что Конни стоит у окна в каких-то глубоких мечтаньях. Когда он спрашивал, что с ней, она чмокала его в щеку и ускользала, чтобы встать у другого окна. Эта фаза длилась с неделю. Затем наступила другая, тоже с неделю, фаза сердитости, но Боб чувствовал, что злится Конни не на него, а на весь мир. Боба в те дни, напротив, она всячески баловала: стряпала то, что он любит, и покоя не давала в постели, выпытывая, как ему нравится больше – вот так, сяк или эдак? Боб терялся в догадках, что деется, не натолкнулся ли он на сюжет супружеской жизни, публично покуда не обсужденный.

Итан дом Боба и Конни обходил стороной, но в библиотеку являлся, как прежде, и по будням в обеденный перерыв они с Бобом встречались в закусочной “Лучше”. Итан снова стал отчужденным, и пуще прежнего, и по-прежнему утверждал, что не знает, что его беспокоит, и не ел ничего толком, только пил черный кофе, чашку за чашкой.

– Ты что-то перестал есть, – отметил Боб.

– Да, – кивнул Итан.

– Тебе нужно поесть. Без еды нельзя.

– Хорошо.

Но когда к ним подошла Салли принять заказ, Итан попросил только кофе.

– Я не сплю. Не могу уснуть.

– Без сна тоже нельзя, – рассудительно сказал Боб.

Итан только застонал и с силой провел по лицу ладонями. Взвинченный на вид, даже сердитый, он потом, после долгого молчания, попросил:

– Расскажи что-нибудь.

Прозвучало это с оттенком обвинительным, удивившим Боба и даже смутившим; так, как будто Итан подозревает его в том, что Боб скрывает от него что-то жизненно важное. И, гадая, что Итану в самом-то деле нужно, Боб решил рассказать ему о двух детях, чей разговор он услышал в библиотеке тем утром: мальчик и девочка лет семи-восьми сидели бок о бок в детском уголке. Боб проходил мимо, когда мальчик утверждал, что событие, которое он только что описал, в самом деле случилось, тогда как девочка, очевидно, это оспаривала. Лицо мальчика было серьезным, голос искренним. “Но я клянусь, что оно так и было, – говорил он. – Богом клянусь, так и было”. И девочка, не оторвавшись от своей книги, голоса не повысив, сказала мальчику: “Не вмешивай в это Бога”.

Итан в ответ на анекдот расхохотался в голос, непритворно и жутковато; все, кто обедал там, вздрогнули, а Салли подошла и сказала:

– Черт возьми, Пэтти, может, ты нас всех рассмешишь или будешь ржать в одиночку?

– В одиночку, – отозвался Итан.

Он проводил Боба обратно в библиотеку; когда Боб помахал ему на прощание, Итан только смотрел на него. Совсем он что-то оголодал, подумал Боб.

– Пойди поешь, – сказал он, и Итан махнул рукой: да, сейчас.

Тем временем дома Конни вступила в третью фазу, еще одну фазу счастья, но эта отличалась от той, когда она смотрела в окно. Эта была богаче оттенками и больше похожа на полную сытость, совершеннейшую уверенность. Она больше не стряпала специально для Боба и не соблазняла его; она всего лишь заботливо его опекала, как будто он страдал от расстройства здоровья, несмертельного, но незавидного.