– Что? – задыхаюсь от возмущения. – Бессовестная…

– Хватит мне указывать! – фыркает сестра и разворачивается, чтобы вернуться к машинам. – Мне уже шестнадцать. Я сама имею право решать.

– Хорошо, иди! – взмахивая руками, кричу ей в след. – Только знай, что прямо сейчас я все расскажу родителям.

Психуя, просто ухожу вперёд. К черту эту идиотку!

– Шантажистка! – кричит сестра мне в ответ. – Заучка! Стукачка!

Не оборачиваюсь. От обиды и пережитого стресса начинают душить слёзы. Захожу за железные ящики и удивлением обнаруживаю, что мой таксист никуда не уехал.

Падаю на заднее сиденье и только в машине начинаю взахлёб рыдать.

– С другой что ли? – сочувственно спрашивает меня водитель и вздыхает, – да подумаешь! Какие твои годы. Гонщики эти… – брезгливо. – Себя не жалко, людей не жалко. Рыдать ещё надумала. Бегать, выслеживать… Вон какая. Это за тобой бегать должны. Принципиальнее надо быть, – не унимаясь в моральной поддержке, таксист и заводит машину. – Вот мне моя жена как сумкой по голове дала, я сразу понял – моя, – смеется. – А ты чего? Ну? Плюнь.

Вытираю слёзы со щёк и ловлю себя на том, что пытаюсь улыбнуться. Отпускает.

– Спасибо, – качаю головой.

Решая не посвящать таксиста в ошибочность его версии на тему неразделенной любви, достаю телефон и сначала хочу выполнить свою угрозу и позвонить маме, но в самый последний момент мне приходит идея получше.

Убеждая себя, что не стукачка, и все делаю правильно, нахожу номер госавтоинспекции и набираю.

– Дежурный УГИБДД лейтенант Носов слушает, – отзывается динамик.

– Здравствуйте, – говорю в трубку. – Я бы хотела заявить о прохождении уличных гонок на старом аэродроме…

– Мам, я не поняла, тут всего двести рублей, – Аня залетает на кухню, размахивая купюрой. – Что мне с ними делать? – капризно.

– Тоже, что и все остальные люди. Пообедаешь, потратишь на проезд, – спокойно отвечает ей мама, на мгновение прикрывая глаза. Мне кажется, в этот момент она произносит только одной ей известную мантру. Иначе, я просто не понимаю, как можно не сорваться и не рявкнуть на сестру, придя после ночного дежурства.

Ах да, мама ещё успела приготовить нам завтрак и погладить блузки. Первое сентября все-таки.

– Мам, ну я же говорила, что после линейки мы пойдём в киношку и пиццерию, – нетерпеливо канючит сестра. – Хотя бы тысячу дай.

– Анна! – взрывает маму, и она откидывает ложку, которой мешает сахар, в раковину. – Ты прекрасно знаешь, что сейчас я работаю одна. Отец на больничном. Пенсии бабушки, которую ты у неё таскала, больше нет!

– Как и бабушки, – неуместно хмыкает сестра.

– Аня! – осуждающе обрываю ее я.

Мама судорожно выдыхает.

– А свои «кино и пиццу» ты прогуляла три дня назад в полицейском участке. В следующий раз будешь думать, где и кем таскаться по ночам! – все-таки повышает она голос. – Или я заберу у тебя ключи, Аня!

– Вам всем на меня наплевать, – трагично шепчет сестра. – Вы меня всю жизнь во всем ограничиваете! Я ведь не хотела переходить в эту школу. Вы сами меня сюда запихнули.

– Да! – рявкает мама. – Потому что без английского ты не поступишь ни в один нормальный институт!

– Зато Алисочка у нас поступила сама, – ехидничает сестра, переводя на меня взгляд. – Гордость и отрада… Все ясно, чао! – разворачивается и выходит из кухни.

Мама устало опускается за стол и смотрит в окно невидящим взглядом.

– Мам, ну не принимай близко к сердцу, – ложусь я щекой ей на плечо. – Все наладится.

– На-ла-дит-ся, – повторяет она по слогам и нервно улыбается. – Ох, как же я устала. Оно все не заканчивается, дочь. Сначала сестра твоя меня аллергией с ума сводила. Я думала чокнусь, пока раздельно готовила и на процедуры ее водила. Ничего, приспособились. Потом Вера Павловна слегла. Ну не отцу же за женщиной ухаживать. А у тебя выпускные классы, поступление. Только, казалось, все закончилось… Анна в отрыв ушла. Выросла. Теперь вот ещё и отец с этой аварией. Родители парня того какие-то крутые. Виноватым его не признают, в суд подали… – она закрывает глаза ладонями и несколько секунд молчит, будто беззвучно плача.

– Мам… – зову я ее, проглатывая в горле ком. – Ну ты чего. Лучше расскажи, кого сегодня было больше мальчиков или девочек? – шутливо трясу ее за плечи.

– Мальчишек, – улыбается она и целует меня в лоб. – Ну что? Шоколадку дать?

Киваю.

– Тома! – слышим мы из гостиной голос отца. – Ты пришла? Завтрак мне принеси!

– Царь проснулся, – поджимает губы мама и идёт к плите, забывая про мою шоколадку.

Но поведение отца никак больше не комментирует. И мне запрещает встревать, потому что «папа переживает», «папа может больше никогда не вернуться в спорт».