— Мы закончили. Убирайся к чертовой матери и оставь меня в покое.

Губы Брэна приоткрываются, и он смотрит на меня. Нет, я никогда не разговаривал с ним в таком тоне. Я всегда отшучиваюсь, когда он такой ворчливый и зажатый, но меня это уже просто достало.

Я не могу перестать думать о том, что сказал Джереми, и это не дает мне покоя.

— Николай… — вода плещется, когда он опускается на колени между моих ног, а затем обхватывает руками мою шею.

Я встречаюсь с его широко раскрытыми голубыми глазами, и впервые не смягчаюсь от одного только вида его лица или тепла, исходящего от его тела.

Впервые я не растекаюсь лужицей только от того, что он произносит мое имя или прикасается ко мне.

— Убирайся.

Он качает головой и крепко сжимает меня в объятиях.

— Мне жаль.

— Какого хрена ты продолжаешь извиняться, будто это стало рефлекторной реакцией? Это чертовски жалко.

Он вздрагивает и опускает руки по обе стороны от себя.

— Я… просто уйду.

— Давай. Убегай, как ты это умеешь.

— Чего ты, черт возьми, от меня ждешь? Я пытаюсь загладить свою вину, а ты набрасываешься. Я ничего не сделал, чтобы со мной разговаривали в таком тоне.

— Ничего? Ты буквально прячешь меня, как будто я твой грязный гребаный секрет. Как будто тебе стыдно быть со мной на глазах у твоих дорогих друзей и семьи, и вдобавок ты скрываешь себя от меня. И это ты называешь гребаным ничего?

— Ты сказал, что не против.

— Может быть, уже нет.

Его губы дрожат.

— Ты… снова меня бросаешь?

— Тебе бы это понравилось, не так ли?

— Нет! Мне бы это не понравилось! — его голос повышается, а рука дрожит, когда он смотрит на меня такими чертовски печальными глазами, что это тянет за сердце, которое я должен был закалять. — Не оставляй меня.

— Тогда дай мне что-нибудь. Что угодно. Я не хочу оставаться за твоими стенами. Так, блять, не бывает.

— Почему ты хочешь узнать меня? — он дергает себя за волосы, перебирая пряди пальцами, пока его лицо не становится красным. — Просто почему?

Я встаю на колени и отпихиваю его руку.

— Прекрати причинять себе боль, или я клянусь, блять…

Мои слова обрываются, когда я замечаю под толстыми часами, которые он всегда носит, даже когда спит, пластырь. Он сказал, что это подарок его мамы, который имеет сентиментальную ценность, и я решил, что он маменькин сынок, которому нравится всегда иметь память о ней.

Сейчас, однако, я понимаю, насколько был наивным.

Я сжимаю его запястье, и его глаза увеличиваются в размерах, когда я начинаю снимать часы. Брэн приходит в ярость и пытается вырвать свою руку. Он даже бьет меня в грудь и пытается пнуть.

Но у него нет ни единого шанса. Может, он и в хорошей форме, но я гораздо крупнее.

Я прижимаю его к бортику ванны, упираюсь коленями по обе стороны от его бедер, удерживая на месте, и хватаю за руку.

— Не надо, Николай. Не надо! — он говорит тоном, которого я никогда раньше не слышал, весь разбитый и полный паники, прежде чем прошептать: — Пожалуйста, я умоляю тебя, не смотри на эту часть меня…

Не сводя глаз с его потерянных, я сдергиваю часы, отправляя их в полет по полу.

Конечно, на его запястье наклеен пластырь.

— Пожалуйста, — снова умоляет он, его рука в моей дрожит, сгибается, разгибается, выкручивается. — Пожалуйста…

Я срываю его одним движением, и весь воздух вырывается из моих чертовых легких.

Кожа покраснела над порезом, пересекающим линию запястья. Еще несколько старых порезов, расположенных горизонтально первому, методично нанесены так, чтобы их ширина не превышала ремешка его драгоценных часов.

Его рука замирает в моей хватке, и я смотрю на его лицо. Он смотрит на воду, склонив голову и поникнув плечами.

Господи, мать твою.

Весь мой гнев исчезает. Вместо него во мне вспыхивает отвратительное чувство.

Гребаный страх.

Эти порезы от бритвы не были случайностью. Это был знак.

— Что это значит? — спрашиваю я незнакомым голосом. — Блять, посмотри на меня, Брэндон!

Он медленно поднимает голову, его губы дрожат.

— Ты резался? — мои слова негромкие, но они так оглушительно звучат в тишине. — Почему?

— Потому что я в полном дерьме, — его голос звучит как колыбельная смерти, мучительно и надтреснуто. — Потому что я смотрю на себя в зеркало и испытываю желание разбить его вдребезги. Потому что меня так долго преследовал горький вкус тошноты и ненависти к себе, что я не знаю, как жить без них. У меня все было хорошо, я притворялся и создавал фасад, так какого хрена ты все испортил? Почему ты пришел в мою жизнь и разрушил все стены, которые я возводил, и всю ложь, которую я себе говорил? Почему ты прикасаешься ко мне, как к красивому? Почему ты не ненавидишь меня, когда я не могу смириться со своим гребаным «я»?