Нет.

Я вдыхаю.

Я бы ни за что на свете не променял последнюю неделю, проведенную с Николаем. Держаться за руки, быть на людях, представлять его моей семье и слышать их одобрение. Это была самая счастливая неделя в моей жизни.

До сегодняшнего дня, то есть.

Все будет хорошо.

Я пережил годы. Переживу еще несколько недель.

Я натягиваю на лицо улыбку, когда открываю дверь своей студии.

— Прости за опоздание, малыш. Немного задержался…

Мои слова замирают, когда я слышу звук, который никогда не забуду, ни после одной ночи, ни после года, ни после восьми лет.

— Мммм… Мммм… Мммм… Мммм…

Чернила вырываются из горла, и я захлебываюсь ими, как в ту ночь в душе. Они заливают мне глаза, нос и уши. Они поглощают все мое тело, пока я не вижу Николая только сквозь черную дымку.

Его глаза прикованы к экрану телефона, а этот шум раздается все дальше и дальше, разбивая мои уши, как кувалдой.

Я не знаю, как иду к нему, когда не чувствую ног.

Я не знаю, как мне дышать, когда в горле встал ком.

Кровь капает из его руки, когда он хватается за дно разбитого стакана. Его кровь просачивается в черное озеро, поглощающее меня целиком.

Не думаю, что он меня слышит. Он определенно не видит меня, потому что его прекрасные глаза теперь так же пусты, как и мои.

Я погубил его так же, как погубил пятнадцатилетнего себя.

Это все из-за меня.

Я — гребаная проблема.

Николай наконец поднимает голову, и когда смотрит на меня, впервые с тех пор, как я его встретил, я не вижу в его глазах своего отражения.

Вот что происходит, когда он видит меня. То же самое произойдет, когда меня увидят все остальные.

Вот почему я прятался. Вот почему я не хотел ничего рассказывать.

Я знал, что это лишь вопрос времени, когда за этим последует любое другое поганое признание.

Я наивно полагал, что у меня есть время.

Но у меня его нет.

И никогда не было.

— Ты… ты видел… ты видел… — мой голос звучит как будто из-под воды, а зрение затуманивается влагой.

— Ты видел…

И теперь ты больше не можешь смотреть на меня.

— Брэн… — его слова обрываются, когда я выхватываю кусок стекла из его руки и прижимаю к своей шее.

Все происходит как в тумане, но быстро.

Не знаю, как я оказался на полу, захлебываясь собственной кровью и черными чернилами.

Чернил слишком много, они душат меня, затягивают в свои бездонные глубины. Мой удушенный вдох выходит короткими, прерывистыми рывками.

И вдруг сильные руки обхватывают меня, и моя голова оказывается на твердой поверхности, а на лицо капает влага.

Давление на шею. Кровь повсюду. Во рту. На моей одежде. На его руках.

Я вижу его сквозь мутный красный свет, мои веки почти закрываются.

— Малыш, пожалуйста… пожалуйста… — умоляет он прерывающимся голосом, и я вижу слезы в его прекрасных глазах.

Глазах, которые я превратил в пустоту.

Глазах, которые я уничтожил.

— Пожалуйста, не уходи, малыш, пожалуйста… не оставляй меня… пожалуйста… останься со мной… останься со мной… ты должен остаться со мной… — его губы касаются моего лба, носа, щек, рта.

Он что-то кричит в сторону двери, но я не слышу его слов из-за звона в ушах.

Я протягиваю к нему руку, желая в последний раз коснуться его волос.

Прости меня.

Слова на кончике моего языка, но из них не выходит ни звука.

Моя рука падает, когда чернила поглощают меня целиком.

Наконец-то все закончилось.

Глава 37

Николай

Когда я был молод, я понял, что мое восприятие мира отличается от восприятия других людей моего возраста.

Насилие бурлило в моих венах и ослепляло перед реальностью. Я видел жизнь сквозь красные линзы, и мне это нравилось. Нет, мне это чертовски нравилось.

Я гордился тем, что отличаюсь от других, что прохожу через испытания, к которым многие не осмеливаются подступиться. Я никогда не чувствовал себя подавленным своей ориентацией, своими предпочтениями или наклонностями. Более того, я носил их как знак чести и выставлял напоказ.

Быть би — это не повод для стыда, как сказала мне мама давным-давно.

— Это отличает тебя от большинства, но ты всегда был особенным, сынок. Всегда, — сказал папа.

Я тоже всегда чувствовал себя особенным, как будто могу идти все глубже и глубже, все выше и выше, и ничто меня не остановит.