— Без разницы. И все же, не хочешь экскурсию?

— Нет.

— Как насчет ужина?

— Нет.

— А выпить?

— Нет.

— У тебя есть другое слово в твоем моносложном лексиконе мудака сегодня вечером?

— Нет, — говорит он почти на автопилоте, и я встаю перед ним.

Он почти врезается в меня и поэтому вынужден резко остановиться, его кадык поднимается вверх-вниз, а я не могу не смотреть на это великолепное адамово яблоко. Мне хочется укусить его.

Сильно.

Может быть, даже до крови.

Красный цвет будет чертовски красиво смотреться на фоне его бледной кожи.

Он отступает назад быстрее, чем я успеваю моргнуть.

Несмотря на то, что он на пару дюймов ниже, ему удается смотреть на меня сверху вниз с той снисходительностью, которую он носит, как броню.

— У тебя аллергия на рубашки или что-то в этом роде? Почему ты всегда полуголый?

— Потому что я выгляжу чертовски привлекательно, и мне жалко это скрывать. И еще, значит ли это, что ты оценивал то, как я выгляжу?

— Ерунда. Невозможно не заметить твою постоянную наготу.

— Постоянная нагота. Господи. Остынь, чувак. Ты говоришь как судья в суде.

— Я тебе не чувак, — он делает ударение на этом слове, как будто это оскорбление, и начинает идти мимо меня.

Я снова встаю у него на пути, и он останавливается. От него исходит аура сокрушительного презрения, которая лижет мою кожу, когда он засовывает руку в карман и испускает прерывистый вздох.

— Что?

— Почему ты не ответил мне сегодня? Ты не видел мои сообщения?

— Я ясно сказал тебе, чтобы ты перестал меня доставать.

— Но я не перестану. Я остановился после… ну, знаешь, твоего публичного поцелуя с Кларой, которую ты явно специально попросил прийти в это конкретное место в это конкретное время. Что ты пытался доказать, цветок лотоса? Потому что, как мне показалось, ты возбудился, когда смотрел на меня. А не на нее.

В одну минуту я стою на месте, а в следующую он пережимает мне трахею рукой, толкая к ближайшей колонне.

Моя голова ударяется о твердый камень, и в черепе вспыхивает боль, но я ее не чувствую.

Не могу.

Не сейчас, когда его глаза пылают яростным синим огнем, диким и таким неконтролируемым.

Сдаюсь, это самый сексуальный взгляд, который я когда-либо видел.

— Послушай меня, ты, толстый ублюдок. Я слишком долго терпел твои глупости, но хватит. Ты мне не ровня, не друг и не что-то среднее между ними. Так что ползи обратно в свою дыру и перестань находиться в моем гребаном пространстве, иначе я тебя раздавлю.

— Говори со мной грязно, малыш.

Он рычит, и я утыкаюсь лицом в его лицо, стирая несколько сантиметров, разделяющих нас. Я мог бы легко оттолкнуть его руку, но мне нравится это давление.

Мне нравится, что он потерял контроль над собой настолько, что перешел к физическому воздействию. Так близко и лично.

— Так она тебя называет, да? Детка. Нет, это менее гламурная версия. Малыш. Скажи мне честно, у тебя встал из-за того, что ты ее целовал, или из-за того, что у меня встал на тебя? Нехорошо смотреть на стояк парня, когда ты целуешь свою девушку, тебе не кажется?

— Николай, — снова рычит он, звук мужественный и чертовски вкусный. Мне хочется потянуться, втянуть его между губ и засунуть себе в глотку.

Но больше всего мне нравится, что его контроль расшатывается, рвется по краям и оставляет после себя беспорядочную слизь.

Таким горячим я его еще никогда не видел, а я всегда находил его аппетитно сексуальным.

Но сейчас я не думаю, что смогу сделать это медленно или легко. Если дать мне немного свободы, я отымею его по полной программе. Повалю на землю и сделаю с ним все, что захочу. Не будет ни терпения, ни дипломатии. Будут удушье, стоны, трах, трах и еще раз трах.

Господи. Остынь, Коля. Мы не можем его спугнуть.

— М-м-м. Мне нравится, как звучит мое имя на твоих губах. Скажи его еще раз, малыш.

— Я тебя, блять, убью, — его рука все сильнее вдавливается в мою шею, пока не становится трудно дышать, но если мне придется порвать свои голосовые связки, чтобы завести его, я так и поступлю.

— Скажи мне что-нибудь еще. Я уже завелся от твоей прелюдии. Мне нравится, когда ты ругаешься, малыш.