Скудный рабочий паёк, состоявший из варева и чёрствого хлеба, стал для меня многим вкуснее осетрины в шампанском. Я самолично помогал раздавать запасы бунтующему заводу и чувствовал, что эту пищу я по-настоящему заработал. Именно в тот момент во мне возникло отвращение к личным вещам. Особенно после того, как мы с товарищами стали грабить особняк, принадлежавший моим родителям.

Они уже давно трусливо сбежали из города, опасаясь гнева толпы, а мы решили позаимствовать их вещи, заработанные нечестным трудом. Брали, в основном, что-то полезное, вроде еды и денег, которые могли бы понадобиться во время революции. Всё остальное, роскошное и бесполезное, предпочитали крушить. Просто потому, что все эти безвкусные статуи, картины, что легко могли быть заменены фотографиями, и прочий позолоченный мусор был добыт за счёт чужих страданий. Не портили только книги, ибо в них было то, чего не было в любом другом аристократическом искусстве: смысл и знания.

Я тоже крушил. Даже в собственной комнате всё перевернул и разрушил. Потому что это была больше не моя комната. Феликс Романов, из рода Константина Павловича, умер в церкви, в результате того, что его собственная родня отправила его очищаться от врождённой особенности. Теперь жил только Феликс Рокош, польский бунтарь без рода и племени.

Я отверг своё прошлое даже не из ощущения глобального предательства, но из презрения к тем традициям, что олицетворяла собой моя собственная семья. Мой прадед был наместником в Царстве Польском и подавлял восстания поляков. Мои родители жили за счёт тех людей, которых прадед подавлял. Они ели изысканные французские пирожные, ни разу в жизни не марав рук в машинном масле.

Через несколько дней после разграбления, в город прибыли царские части. При чём, в большинстве своём, состоящие из таких же поляков, какими были и те, что стояли бок о бок со мной. Они прошли маршем по улицам, стреляя по всем, кто оказывал сопротивление. Многие рабочие погибли, не имея даже возможности отстреляться. Все прочие разбежались, не в силах противостоять армейским пулям. Всё закончилось очень быстро и бесславно, практически также быстро и бесславно, как и началось.

На улицах было много трупов, и мне чудом повезло не оказаться среди них. Я скрылся, как и многие мои товарищи. Взял новую фамилию и решил тянуть лямку на фабрике, вместо того, чтобы возвращаться к себе домой. И это было лучшее решение в моей жизни.

Вторая печать – Раздор

– То есть, ты... – я не мог поверить в рассказ спутника, – Ты у нас что, царских кровей что ли? А я тогда получается... Ха! – я прокрутил в голове все те события, что связывали нас с Феликсом вместе.

Да, я всегда знал, что он был аристократом в прошлом, но чтобы таким...

– Я своего прошлого не стыжусь, но и не горжусь им. Просто принимаю, как факт. То что было, особенно то, что было до моего рождения, не исправить. Но я не понимаю, чему ты удивляешься? Мне кажется я довольно похож на своего двоюродного прадеда.

– На кого?

– На Александра Первого.

– То есть это всё сейчас не шутка была?

– Нет, я правда на него похож. Больше скажу, не отрекись мой прадед, Константин, от престола и не уедь наместничать в Польшу, я бы сейчас сидел на месте Николая.

– А я бы приглашал тебя фотографироваться в подвал. Ха!

Я вдруг представил себе картину, как Феликс, в окружении слуг, слушает мой приказ в холле Ипатьевского дома, а затем то, как мы все вместе спускаемся в подполье. Нажал бы я на курок? Думаю, что да. Даже если бы знал Феликса так, как знаю его сейчас. Просто потому, что должна была пролиться кровь за кровь. Капля царской, взамен бессчётных галлонов народной.

Не он ли без сомнения отдал приказ стрелять по мирному шествию? Не он ли и его бездарная шайка, втянули нас в бессмысленную и позорную авантюру русско-японской? Не он ли устроил мясорубку Первой Мировой? Не он ли морил людей голодом, поощрял аристократов и разгонял любых политиков модерна? Нет, тут уже дело вовсе не в личной мести, хотя царская власть мне многим насолила. Но мести народа-страдальца, который едва ли сможет окупить хотя бы малую долю своих страданий царской кровью.

Хотя, может Феликс и не допустил бы всего этого ужаса. Может он бы действовал иначе. Но как бы он тогда попал бы в подвал Ипатьева? Наверное, тогда бы передо мной не стояло дилеммы, убивать его или нарушить приказ. Хотя, изначально, наверное, никто бы мне такое решение и не доверил бы. Летом восемнадцатого, кажется, я только-только перевёлся в московское ЧК. Едва ли бы в той, другой, версии истории, я был бы где-то в другом месте.

Я внимательно присмотрелся к своему другу. К его острым чертам лица и простодушному выражению. Нет, он, конечно, был умён, но до чего уж инфантилен! Мягкий и кроткий мечтатель-утопист, что едва ли годиться в роли лидера страны. Ну кого он поведёт и куда? Хотя, если уж ему суждено было бы править, то никого бы не спросили, годиться нам такой лидер или нет. Пригоден ли он вообще к тому, чтобы править или нет.

Был бы у нас первый император-поэт. Или не первый. Был же ещё Нерон. А у нас тут как раз Третий Рим. Ха! Феликс сжигает Петроград к чертям и читает на фоне горящего города стихи! Нет, шутки шутками, а за таким императором я был бы готов и в огонь, и в воду, даже несмотря на классовые противоречия. Он был бы не только красив и умён, но и в абсолюте своём разрушителен. Да, это безумие, но это настоящая анархия! А где анархия, там и равенство. Где безумцы, там и вращаются кровавые шестерни истории. А уж если, к тому же, пламя пожрёт болотный притон чахоточного унылия и буржуазной роскоши, то это же вообще полная победа нового мира над старым!