«Он во всем виноват, — думал я, — он тебя одурачил, держит тебя в руках, с этого часа я у него в могильщиках, зарывателях мертвечины, в сообщниках. Что еще мне придется сделать, а ведь придется делать все, что он потребует». Я ненавидел его, должен был отомстить за Владека, за себя, или ненависть убьет меня самого. Я бы кинулся с колокольни, повесился на первом попавшемся столбе, но в последнюю минуту подумал: «Значит, он будет жить как порядочный человек, кроме меня, никто не сможет ни в чем его уличить, но я в руках у этой свиньи, нет, нельзя такому жить!» Я был так измучен, я знаю, что значит ослепнуть от ненависти.

Сам собой в руках у меня очутился подсвечник, я оторвал его от алтаря, занес над головой — управляющий обернулся, но он был однорукий и не мог по-настоящему отбиваться, — я ударил, он рухнул, я на него. Мы боролись за пистолет, он выпал у Доббина из руки; лежа на спине, он ударил меня каблуком сапога в пах, пинок швырнул меня на церковные скамьи — треск, грохот, у меня почернело в глазах, но я судорожно сжимал пистолет. Не успел я подняться, а он уже стоял передо мной, вернее, надо мной, я нажал на курок — раз и еще раз, — он повалился на меня, как подрубленное дерево, чтобы встать, пришлось спихнуть его. Потом я смотрел, как он лежит, и не чувствовал ни ужаса, ни страха, я вывернул все его карманы, но то паршивое наградное свидетельство — его я так и не нашел.

В ту же ночь я отвез трупы к валунам, сперва одного, потом другого. Двое мертвецов скакали на моем коне к могиле, прежде чем наутро Гомолла поехал на нем в Хорбек — к жизни. Кто поверит этой неправдоподобной истории? А я пережил ее наяву.

7. Они сидели в креслах — двое мужчин, девочка и мальчик, — молчали и слушали: молодые — с тем беспечным участием, какое вызывает любая захватывающая история, и все для них было вроде повторения уже прочитанного в книгах. Старшие могли сравнить рассказ с собственным опытом и собственными переживаниями, а у Гомоллы и Штефана они были очень различны, и столь же по-разному оба оценивали поведение Друската. Они смотрели на него, но не говорили ни слова. Друскат тоже взглянул на них, сначала на одного, потом на другого. В конце концов он начал ощупывать карманы пиджака: хотелось курить, а сигареты кончились. Гомолла протянул ему свою пачку. Друскат поблагодарил, потом сказал:

— В ту пору я не смог бы доказать, как все произошло, да и сейчас не могу. Я попался на удочку управляющего, на минуту спасовал, и это стоило мальчишке-поляку жизни. Я думал, что сумею искупить эту минуту честно прожитой жизнью.

Аня встала, взяла свою сумку, небрежно закинула ее на плечо, и сказала — возможно ли? Друскат, не веря своим ушам, смотрел на нее, а она сказала, чуть ли не с презрением:

— От меня он это утаил, боялся.

Она пошла к двери, Юрген, разумеется, последовал за ней.

— Аня! Дочка! Мы же можем вместе... — воскликнул Друскат.

Она обернулась и бросила через плечо:

— У нас велосипеды. До свидания.

— Вот видишь, — заметил Гомолла, — им это непонятно.

— А тебе?

Гомолла ответил не сразу.

— Мы еще потолкуем. Сейчас я прежде всего хочу знать, что скажет прокурор. Потом поговорим. Может быть, завтра. Ах да, велено передать: она ждет тебя в Альтенштайне, Розмари. Катись-ка пока домой.

Он направился к двери, держался прямо без привычной подпорки — палку он забыл в машине, — но удавалось это ему с трудом.

— Густав! — Штефан хотел было остановить старика. Макс слыл поборником нетрадиционных методов и приемов, но сейчас ему пришлось вовсе не по душе, что Гомолла нарушил привычные каноны. Где оценка? Чего в конечном счете ожидать Друскату? Оставят его председателем в Альтенштайне? И не в последнюю очередь — что думал Гомолла о его, Штефана, роли во всей этой истории. Каково положение? В прошлом старик до отвращения часто пользовался этой риторической пустышкой, чтобы затем подробно изложить свою точку зрения. А сегодня? Штефану хотелось знать, каково положение, но старик норовил выйти из комнаты. Как прикажете Друскату со Штефаном добираться до Альтенштайна и до Хорбека? Пешком, что ли? Или можно воспользоваться служебной машиной? — сплошь неясности!

Гомолла обернулся, из-под полуприкрытых век бросил взгляд на обоих мужчин, те знали этот взгляд — он означал, что вопросы больше нежелательны, — и действительно, старик буркнул:

— Что еще?

Говорун Штефан будто оробел, во всяком случае отважился лишь на пренебрежительный жест, точно желая сказать: плевать на все!

Гомолла кивнул и прикрыл за собой дверь.

Штефан пожевал нижнюю губу. «Вид у Друската довольно подавленный, — думал он. — Как говаривал Гомолла, парень всегда был овеян какой-то странной тенью, печалью, баб он привлекал, а девчонка взяла и просто-напросто бросила отца, и старик ушел. Я остался при нем, я, Штефан, друг. Надо бы его хоть немножко утешить: ничего, Даниэль, обойдется... или: не беда!.. или: выше… (здесь утрачено слово. — примеч. OCR) или уж на худой конец: голову за это не снимут. Да что там!» Он хлопнул Друската по плечу и заметил:

— Прежде чем мы выехали из Альтенштайна, старик полчаса названивал по телефону. По-моему, это он тебя вызволил, — и, помолчав, добавил: — Пошли!

8. Они поехали рейсовым автобусом, машина битком набита, их притиснули друг к другу, зажали в проходе, оба вцепились в поручни, говорить не хотелось. Чем ближе к их деревням, тем свободнее в автобусе. Штефан — «Разрешите?» — втиснулся рядом с молоденькой девушкой, но только он пустился в разговоры о погоде:

— Лето уж чересчур жаркое, чересчур сухое... — как водитель объявил: