Так или иначе шеф бюро секретариата, чистенький и аккуратный молодой человек, вручил Хильде цветы:

«Все прошло безупречно!»

Нельзя ли ему поблагодарить председателя лично? Хильда отрицательно покачала головой, и молодой человек сказал:

«Надо полагать, слегка переутомился во время подготовки».

При этом он так доверительно подмигнул левым глазом, что Хильда посмотрела на него с удивлением и отчеканила:

«Раз я сказала болен, значит, так оно и есть, товарищ!»

Та страшная ночь, когда она убежала от Прайбиш и привела детей домой, — та ночь запомнилась ей во всех подробностях.

Хильда слышала раскатистый хохот Макса, он долго звучал в ее ушах, хотя она уже порядочно отошла от трактира.

В ту ночь она спала беспокойно, ворочалась в постели, то и дело смотрела на часы, видела, что рядом никого нет, до утра всего-то несколько часов, рассветает в три, а вот уже и светло.

Возле дома послышались неверные шаги. Она откинула одеяло, встала и выглянула в щелку между занавесками: пошатывающиеся фигуры, впереди Даниэль с Максом — да еще по-дружески обнявшись.

Даниэль, разумеется, подпирал ее мужа, тот его чуть не задавил. Позади, пританцовывая, будто ряженые, — парни из духового оркестра с инструментами. Макс приложил к губам указательный палец:

«Тихо, тихо!»

Скрипнула калитка.

«Тихо, черт побери!»

Они выстроились полукругом, Макс и Даниэль посредине, прислонясь друг к другу. Даниэль пытался отпихнуть толстяка, схватил его за плечи, широко расставив ноги, если можно так выразиться, отжал Макса от себя, тут требовалась сила, и ему лишь с превеликим трудом удавалось держать толстяка в равновесии.

«Хватит, — попросил он, — отправь парней по домам».

«Тут... тут я начальник, — заплетающимся языком изрек Макс, глядя на него мутным взглядом. — Я хочу помириться с Хильдхен, и ты обещал помочь. Я требую! Ты у нее в любимчиках ходишь, стало быть, серенаду, ясно? Серенаду для моей любимой, только не какое-нибудь дерьмо — слышь, старина, я раз видал в кино: эдакий птенец, весь из себя занюханный, тощенький, с гитарой под балконом трясся. Запомните: у сильных мужиков и чувства сильные, потому я и заказал романс для духового оркестра. Заказал или нет? Заказал и заплатил, поэтому начинайте!»

И тут поднялся адский грохот, жуть просто. Так, верно, звучали иерихонские трубы. Если Хильде не изменяет память, от них рухнули стены какого-то города. Вот уже кошка в паническом ужасе зигзагом метнулась через двор, словно за ней собаки гнались, и скрылась в спасительном кустарнике. Хильда рывком отодвинула штору, перегнулась через подоконник: Макс и Даниэль стояли к ней лицом, поблескивающие жерла труб нацелились на нее, точно пушечные дула. Макс попытался было продемонстрировать, как твердо он держится на ногах, но все-таки покачнулся, чмокнул кончики пальцев обеих рук, а Даниэль — и этот туда же! — приложил руку к сердцу и отвесил глубокий поклон, потом, смеясь, запрокинул голову и крикнул, стараясь перекрыть грохот:

«Засим твой муж просит прощения. Я у него ходатай. Хильда, поверь, Макс заслуживает снисхождения».

«Он его получит! Но только если вы немедленно прекратите грохот», — воскликнула Хильда.

Макс тут же махнул рукой:

«Шабаш!»

Компания с топотом ввалилась в дом.

Что Хильде оставалось? У нее весь день был расписан, сон ей необходим, она терпеть не могла, когда порядок нарушался, когда Макс по ночам приводил в дом гостей, когда они шумели и спорили, когда он грубо и бесцеремонно мешал ей спать, а наутро прибавлял работы вдвое. Но сейчас Макс всей душой, притом столь необычайным способом, хотел загладить свою вину, и Даниэль просил за него.

«Мужчины порой как дети, — подумала Хильда, — обязательно им надо посвоевольничать».

Она оделась, торопливо пригладила волосы и со вздохом вышла из спальни.

Из комнаты для гостей выглянула Аня, и мальчик с растрепанными волосами тоже вышел на лестничную клетку.

«Что случилось?»

«Ничего, три часа утра, спите вы, ради бога!»

Положив руку на перила, она медленно спускалась по лестнице. Внизу с распростертыми объятиями ждал Макс. Даниэль смущенно ухмылялся, а Макс, наверно, считал, что его собственное лицо сияет неотразимой улыбкой победителя. Но в скучном свете утра эта улыбка показалась Хильде скорее глуповатой: глаза отекли, волосы взъерошены — он стоял перед ней, горя желанием заключить ее в объятия, и бормотал:

«Хильдхен, лапочка, любимая, ну что ты скажешь?»

Господи, да что говорить?! Хильда покорно стерпела медвежьи объятия и сочный поцелуй. От Макса несло табаком и шнапсом, и она с трудом подавила отвращение.

«Ладно, Макс, — наконец проговорила она, — я сварю вам кофе. Прошу...»

Она отворила гостям дверь в комнату, прикидываясь, будто не замечает заляпанных грязью сапог. Она знала, сейчас отделают ковер, прожгут сигаретами обивку, но улыбалась, хотя и вымученно, или, может, не подавала виду, так как среди гостей находился Даниэль.