Гомолла с трудом скрывал нетерпение. Он поглядывал на часы, смотрел на полицейского, тот опять играл в кармане тужурки цепочками наручников, они тихо и угрожающе звенели, а время шло. Вдруг в коридоре взвизгнула Ида, словно навстречу ей попался сам нечистый, со звоном упал поднос, Анна что-то крикнула, кажется, «дура». Потом дверь распахнулась: нетвердо ступая, ввалился Даниэль, следом за ним Анна. Обеими руками она вцепилась в дверные косяки, преграждая доступ в комнату, за спиной у Анны множество лиц, множество глаз уставились на Даниэля. Выглядел он жутко: волосы растрепаны, лицо мертвенно-бледное, рот разбит. Друскат пытался платком стереть кровь. Как видно, его безжалостно избили.

При виде Друската мужчины вскочили на ноги.

«Закрой дверь, Анна! — приказал Гомолла, потом спросил: — Что случилось?»

После этого вопроса в комнате повисла тишина: каждый мог услышать, как тяжело дышит Даниэль.

«Я упал», — сказал он.

Гомолла удивленно поднял голову, морщинистые веки опустились, узкие щелки глаз смотрели на Друската.

«Темно было, — тихо сказал Друскат, — я оступился, упал — прямо на эту проклятую мотыгу. Мог бы себя и укокошить, — а потом заорал: — Упал я, черт побери!»

«Это видно, — сказал Гомолла, — а дальше?»

Друскат ответил не сразу. В комнате опять наступила жутковатая тишина, только ходики все тикали, маятник колебался туда-сюда, туда-сюда. Друскат взглянул на часы:

«Через пятнадцать минут они будут готовы поставить подписи. Все, и Штефан тоже. Они будут ждать вас в замке, вам надо поторопиться».

«Вам? — спросил Гомолла. — Вас? А ты? Они ждут нас?!»

«Нет, — со злостью отозвался Друскат. — Ты же не думаешь всерьез, что я появлюсь перед этой шарагой в таком виде».

«После такого падения», — уточнил Гомолла.

«Да, — сказал Друскат, — я не расположен».

Он потребовал шнапса.

Анна поспешно налила рюмку, он залпом осушил ее, слегка застонал, словно от наслаждения, весельчака корчил, правда-правда, бодрячка, и шваркнул рюмку на стол.

«Дело сделано, Густав, я же тебе говорил, что справлюсь с этими собаками, причем совсем один. Я заслужил еще рюмочку. Будь добра, Анна!»

«Может, объяснишь, что это значит? — спросил Гомолла. — Ты не желаешь присутствовать при подписании, хочешь лишить себя триумфа только потому, что налетел в темноте на столб?»

«Да, — сказал Друскат и осушил вторую рюмку. — И мне нужно заявить еще кое-что. Я поговорил с этими людьми. Всем известно, они в Хорбеке самые зажиточные хозяева и лучший из них Штефан, он хозяин образцовый. Наш лозунг — лучших в руководство. Поэтому я откажусь от председательства в пользу Штефана».

«Ты не имел права решать без партгруппы, — холодно заметил Гомолла. — Этот прощелыга — и начальник?..»

«Товарищи с него глаз не спустят», — как бы невзначай обронил Друскат и потребовал еще шнапса. Анна хотела было налить, но Гомолла выхватил бутылку.

«Присколяйт проследит, — сказал Друскат и рукой показал на каждого в отдельности, — и ты, и ты, и ты тоже. Партия не пострадает, если я исчезну из Хорбека».

«Как? — Гомолла склонил голову к плечу, словно недослышал. — Еще одна новость?»

В этот момент в беседу вмешалась Анна Прайбиш. Она шагнула к Гомолле, и взгляд ее не сулил ничего доброго. Отобрав у него бутылку со шнапсом, Анна налила Друскату и цыкнула, чтоб он сел, потом налила остальным. Все снова расселись по местам. Один Гомолла остался посреди комнаты.

«Послушай, Анна, — сказал он. — Комната твоя, и все-таки придется тебе исчезнуть, причем сию минуту».

Старуха послушно кивнула. Уже взявшись за ручку двери, она повернулась к Гомолле:

«Что же, в добрый час, Густав», — и с этими словами захлопнула за собой дверь.

«Итак, ты намерен исчезнуть из Хорбека? — спросил Гомолла, вплотную подойдя к Даниэлю. Тот сидел на стуле ссутулясь, с поникшей головой, зажав сплетенные руки между колен. — Кто-нибудь требует этого от тебя? — Гомолла повысил голос: — Посмотри мне в глаза, парень! Меня не одурачишь... Я хочу знать, кто этого требует!»

Даниэль поднял голову. Гомолла заглянул в обезображенное лицо. Парня жестоко избили. Гомолла в этом не сомневался; в падение никто не верил.

«Неужели я не могу хоть раз потребовать чего-то сам? — сказал Друскат. — Я работал там, куда меня поставили, легких дорог не выбирал. Я пытался делать свое дело как можно лучше, никто не может сказать, что я себя жалел, и все равно не было нам в Хорбеке удачи. Теперь же в кооператив идут лучшие крестьяне, поздновато немного, согласен, но я их знаю и вы тоже, им захочется доказать, что они способны на большее, чем все мы, вместе взятые. Что ж, дайте им попробовать, это пойдет на пользу всем, — работать будет проще.