Разбойники прятались за поваленным деревом, и теперь им пришлось преследовать меня, поскольку я предупредил о них посольство. Однако они не стали менее опасными от того, что им пришлось пробежать сотню ярдов. Я оглянулся через плечо и увидел, что разбойников около дюжины и все вооружены мечами, пиками или секирами.

Я сделал мысленные подсчеты, и все они привели к очевидному неутешительному выводу: посольство ограбят, а делегатов побьют или убьют. Я, с моим маленьким мечом и престарелым мерином, никак не мог повлиять на исход битвы, поэтому посчитал разумнее всего спасать собственную жизнь.

В конце концов, кто-то должен доставить послание о трагической участи Этельбайта в столицу.

Гренок промчался мимо большой кареты стремительным галопом. Багажный экипаж, где сидели слуги, только сейчас начал притормаживать, кучер привстал, чтобы получше рассмотреть приближавшуюся катастрофу. Я промчался мимо, и на мгновение сердце у меня в груди радостно запело, когда я увидел пустую дорогу… но тут на нее вышел мужчина, который преградил мне путь.

Это был старый седобородый человек в плоской шляпе. На плечи он набросил потускневшее одеяло; пара тяжелых, точно ведра, сапог болталась на тонких ногах. В руках с крупными ладонями он держал копье.

Я решил, что, если уж разбойник посчитал необходимым встать у меня на пути, мой долг сбить его с ног. Поэтому пригнулся к шее лошади и ударил ее пятками по бокам.

Старик шагнул вперед, принялся размахивать копьем вверх и вниз, как мухобойкой, и закричал:

– Хой! Хой! Хой!

Гренок, увидев похожее на пугало явление, оказался перед нелегким выбором. Судя по всему, он решил серьезно отнестись к своему преклонному возрасту, а также учесть мои совершенно непонятные нападки и крики – не говоря уже о полном отсутствии гренков в качестве стимула – и в результате застыл посреди дороги.

Мир вокруг меня перевернулся, я перелетел через шею лошади и приземлился на спину посреди дороги, дыхание у меня перехватило, и я мог лишь отчаянно ловить ртом воздух, когда пожилой разбойник в огромных сапогах подошел ко мне и приставил острие копья к моему горлу.

– Ты сдаешься? – произнес его беззубый рот. – Или мне вырезать твой желудок?

Не в силах дышать или говорить я молча вскинул руки и сдался.

Думаю, путешествие в лагерь разбойников заняло два или три часа. Они связали мне руки за спиной, а для того, чтобы я не запомнил путь, на голову надели мешок из грубой ткани. Тропа поднималась и опускалась, мы пересекали ручьи. Один из разбойников шел рядом со мной, чтобы помогать сохранять равновесие и преодолевать препятствия. Однако он вовсю развлекался, позволяя мне спотыкаться и падать, а однажды я с головой оказался в воде, и к тому моменту, когда мы добрались до лагеря, моя одежда стала мокрой, разбитые колени обильно кровоточили, а на лице остались глубокие царапины от веток, хлеставших меня сквозь мешок.

Последняя часть нашего путешествия шла вдоль реки, я слышал журчание воды и ощущал ее свежий аромат.

Меня заставили подняться по каменным ступенькам и втолкнули туда, где земля была вымощена булыжниками, их покатые спины я чувствовал сквозь подошвы сапог. Звуки вокруг меня – грохот лошадиных копыт, шум шагов, резкий смех и грубый обмен приветствиями – сопровождались эхом, и я решил, что мы находимся в замкнутом пространстве.

У меня появилась возможность перевести дух. Мешок из грубой ткани с меня сняли, я тряхнул головой, чтобы отбросить волосы с лица, и обнаружил, что нахожусь в одном из старых фортов, расположенных в горах. Чтобы сделать форт бесполезным для разбойников, его стены пробили в двух местах, а вход в крепость разрушили; тем не менее разбойники устроили убежище среди развалин.

Я жадно втягивал в себя воздух с ароматом древесного дыма, стоя в одном строю с другими пленниками. Лорд Уттербак, как я отметил, не получил заметных ранений и сейчас растерянно озирался по сторонам. «Быть может, – подумал я, – он утешает себя рассуждением о том, что все случившееся продиктовано Необходимостью».

Вокруг нас бродили грабители, глядя на пленников, как волки смотрят на потерявшегося теленка. Вблизи преступники оказались еще страшнее, чем в тот момент, когда атаковали нас на дороге, я видел следы увечий, оставшихся после предыдущих преступлений: отсеченные уши, щеки, обезображенные королевским клеймом, отсутствующие фаланги пальцев или руки, изувеченные пыточными тисками.

Несмотря на увечья, они выглядели крепкими и выносливыми, все были вооружены мечами, щитами, пистолетами, копьями и кремневыми ружьями, а у некоторых имелись даже отдельные части доспехов. Почти все разбойники казались молодыми, лишь немногим перевалило за двадцать пять лет; единственное исключение составляло взявшее меня в плен старое пугало – он расхаживал по двору с копьем на плече, громко хихикая беззубым ртом.

В отряде я заметил и женщин, по большей части они выглядели усталыми и потрепанными, но некоторые были вооружены и казались столь же опасными, как и мужчины. Другие устроили бесстыдное шествие в награбленных атласных одеждах, на пальцах поблескивали кольца с самоцветами, словно они указывали на готовность женщин продать свое тело за будущую добычу.

Но больше всего меня удивила пара монахов в грязных сутанах, чьи тонзуры успели зарасти. Они не носили оружия, но выглядели такими же отбросами, как и остальные.

Что же до добычи, ее привезли на лошадях вместе с Гриббинсом – ему отказали ноги, и его попросту швырнули поперек седла.

Мешки вместе с Гриббинсом свалили в одну кучу, потом двое разбойников подняли его на ноги и поставили рядом с остальными пленниками. Когда с его головы сорвали мешок, он заморгал, глядя по сторонам мутными голубыми глазами, казалось, не понимая, куда попал. Из носа у него шла кровь, под глазом наливался синяк.