Майора Петрова к нам прикрепили, чтобы он помогал организовать телемост с президентом. Имя его изменено из инстинкта самосохранения.

Он встретил нас, подбоченясь и сплевывая соленые косточки, как тот наглый пушкинский граф.

— Здравствуйте! — говорю ему. — Вот мы и прибыли! Группа, которая будет проводить телемост с Путиным.

— И чё дальше? — отвечает майор.

— Нам бы площадку посмотреть, с коллективом пообщаться. Узнать, что народ хотел бы у Путина спросить.

Майор сплевывает последнюю косточку и сообщает:

— Путин далеко, а я близко. Это чтоб ты знала.

Разворачивается и уходит.

Пришлось накрывать майору поляну — с пловом, чуреками и теплой водкой, чтобы добиться от него того, что его начальство из Москвы и так сказало ему выполнять со всевозможным усердием.

Вечером в ресторане я у него спрашиваю:

— А что у вас здесь вообще увлекательного происходит? Нам бы изюминку какую-нибудь найти для телемоста. Вопрос какой-нибудь интересный.

— Люся у нас на баяне играет, — басит майор. — Матерные частушки.

— Не подходит, — бормочу я. — А еще?

— У сержанта одного два пальца на ноге сросшиеся. Даже не знаю, как в армию взяли.

— Тоже не то.

Я начинаю терять оптимизм, а майор начинает входить во вкус. И говорит:

— А еще прапор один у нас кобр жрет. Руками ловит, варит и жрет.

У меня опускаются руки.

— Кстати, — добавляет майор, — тот прапор — Герой России! Тридцать шесть моджахедов в одну ночь положил! А ваша Россия ему гражданство не дает.

Мы с продюсером переглянулись. Вот оно! Лучше истории для телемоста не придумаешь.

Окрыленная рассказом майора, я отправилась спать, чтобы завтра с утра найти знаменитого прапорщика и убедить его попросить у Путина гражданство. Перед сном открыла кран, посмотрела на хлынувших из него дохлых мух вперемешку с сучками и передумала мыться.

На следующий день мы рванули в Курган-Тюбе — именно там жил герой, поедающий кобр.

Нанятый нами видавший лучшие дни жигуленок продирался к оазису Вахшской долины по средневековой пыли разбитых дорог вдоль замерших кишлаков со следами гражданской войны.

Широкие нелюдимые улицы древнего города встретили нас пересохшим фонтаном, пугливыми женщинами в высоких платках и главными памятниками позднесоветской архитектуры, сохранившимися в любом бывшем советском городе, — ссутулившимися пятиэтажками спальных микрорайонов с кровоподтеками девяностых на серых стенах и остановившимся временем.

На въезде в город стоял забытый историей ржавый танк.

Как всегда в незнакомом городе, мы направились к местным таксистам.

— Скажите, где живет Герой России прапорщик Козлов?

— Тебе куда надо? Душанбе двести рублей, Афганистан — триста рублей.

— Мы прапорщика ищем. Он убил тридцать шесть моджахедов.

— К моджахедам — тысяча рублей и курдюк.

— Он кобр ест! Ловит и ест!

— А, Олежека ищешь? Так и скажи. На охоте он.

— Когда вернется?

— Азамджон, когда Олежека вернется? — крикнул таксист в глубину пыльной улицы полным ртом золотых зубов.

— Ермахмад должен знать! Он ему на прошлой неделе пулемет продавал. Ермахмад, когда Олежека вернется?

— Откуда я знаю? — крикнул Ермахмад.

— Видишь, никто не знает, — пожал плечами таксист.

— А где он живет?

— Да вот, в этом подъезде, — кивнул таксист в сторону рассыпающейся хрущевки.

Дверь нам открыла испуганная русская женщина со следами былой русоволосой прелести.

Пропахшая чесноком и зирой однушка Героя России была застелена пестрым ковром в жирных пятнах баранины — этот ковер служил ему кроватью, стульями и столом.

В конце концов появился и сам герой. С ружьем и связкой чего-то мертвого он прошел в гостиную. И остолбенел.

Я поздоровалась. Он молчит. И глаза у него круглые и испуганные. Я говорю:

— Извините, что побеспокоили, у нас к вам предложение — вы не хотите принять участие в телетрансляции?

Он продолжает молчать и только еще сильнее таращит глаза. Я говорю:

— Это много времени не займет, и вы сможете рассказать Владимиру Путину, что у вас, Героя России, нет российского гражданства.

Минут через пять такого монолога мне начинает казаться, что наш герой глухонемой. И тут он шевелит наконец веками и хрипло шепчет: