Шрифт:
Такой была моя жизнь.
Так обращалось со мной время.
Очевидно, что время любил Ренье больше, чем меня. Когда я видела его в последний раз в восемнадцать лет, я думала, что он мужчина. Я ошибалась. С тех пор он возмужал. Тощие мышцы превратили его тело в завидную, вызывающую гормоны машину. Он по-прежнему был, несомненно, богат, хотя я и не ожидала, что это изменится…
— На что ты уставилась?
Я дернулась назад.
— Ни на что.
Фред нахмурил брови.
— Тогда возвращайся к работе.
— Но ты сказал, что я могу уйти.
— Если ты позаботишься о VIP. Но ты этого не сделала. — Его челюсть сжалась. — Ты отдала работу Поле, так что заканчивай свою смену.
Отлично.
К концу ночи у меня на ногах появились мозоли, и мне просто необходимо было попасть домой. Сейчас. Я вышла из подворотни, ковыляя к своему дерьмовому, захудалому "Сивику" 89-го года на слишком высоких каблуках, которые стоили больше, чем моя машина.
— Что ты здесь делаешь?
Я замерла. Голос стал глубже и взрослее, но я узнала бы этот голос где угодно.
— Я здесь работаю.
— Почему?
Я медленно повернулась, так неуверенно, как никогда в жизни.
— Хороший вопрос.
Не то чтобы это было его делом.
Мое глупое, глупое сердце заколотилось, как только мои глаза встретились с его. Четыре года школьной ненависти не стерли девять лет любви, но, черт возьми, как бы мне этого хотелось.
Он прислонился к кирпичной стене, скрестив руки, и выглядел более обходительным и опасным, чем любой мужчина, скрывающийся в переулке стрип-клуба, имел право быть.
— Чушь собачья. Какой смысл в дипломе, если ты работаешь официанткой в стрип-клубе?
Я скрестила руки, не понимая, зачем я затеяла этот разговор. Почему я просто не сказала: "Пошел ты" и не ушла, пока мое разбитое сердце не разлетелось на куски безвозвратно. Казалось, что рядом с этим человеком оно всегда находится в режиме фестиваля.
Я подняла подбородок.
— Не то чтобы это было твоим делом, но у меня нет диплома.
— Но ты училась в Дьюке. — Его брови нахмурились, и он выглядел почти расстроенным.
Я не допускала мысли, что Ренье могло волновать то, что со мной произошло с тех пор, как он вычеркнул меня из своей жизни. Безрассудная, неутомимая надежда и раньше делала меня дурой, то и дело обманывая на протяжении всей школы, а взрослая Карина знала, что Реньери Андретти доверять нельзя. Если бы только мое сердце могло запрыгнуть на борт.
— И сразу же бросила… Подожди. — Я сделала шаг назад, как будто расстояние позволяло мне держать голову прямо. — Как ты узнал, что я поступила в Дьюк?
Он оторвался от стены и сделал несколько целенаправленных шагов ко мне. Мои ноги подкосились, разрываясь между мозгом, требующим бежать, и сердцем, умоляющим остаться. Еще один шанс!
Еще один шанс! Умоляло оно своим глупым, тупым голосом. Только Ренье мог управлять моим сердцем после всего, через что он меня заставил пройти.
Он потянулся к моим волосам, где из голубого парика выпал волнистый локон грязного блонда. Мозг, наконец, победил, и я сделала несколько шагов назад.
Он опустил руку.
— Все должно было получиться не так.
— Что?
Ренье снова потянулся к моему лицу, но я вздрогнула и сделала еще один шаг назад. Мятно-зеленые глаза изучали меня, прежде чем он повернулся, направился к двери в переулок и крикнул вслед:
— Я все исправлю.
Исправит что?
Я не ожидала, что наша первая встреча за семь лет пройдет именно так.
3
Как курение губительно для легких,
обида губительна для души:
даже одна затяжка приносит вред.
Элизабет Гилберт
РЕНЬЕРИ АНДРЕТТИ
Время лечит все раны.
Тот, кто придумал это дерьмо, наверняка выкурил несколько чаш в свободные от употребления грибов дни. Время может быть мстительной маленькой сучкой. Раны много чего делали, но они точно не заживали.
Раны гноились. Факт.
Как бы вы ни старались их скрыть, они оставляли шрамы. Уродливые, рельефные шрамы. Факт.