Мало-помалу, когда мы отплыли уже от того несчастного места, миновали Устерики и добрались до большей, более безопасной воды, я успокоился. Я просто заставлял себя не думать больше о мальчишке; я говорил сам себе, что я ни в чем не виноват: во имя Духа Святого, я же не мог знать, что глупый мальчишка ни с того, ни с сего да и вдруг прыгнет в воду и утонет, как кусок олова, я же всего лишь стоял у руля и всякое такое. Это и успокоило меня, хотя так лишь казалось мне тогда.

Мы вовремя пригнали плот в Вижницу, забрали заработанные деньги, поужинали, отдохнули немного, накупили чего нужно было домой и еще перед полуночью двинулись обратно в горы, чтобы на следующий день перед полуднем быть уже дома и идти к косовице. Идя большой толпой, мы беседовали, шутили, рассказывали всякие смешные прибаутки, и я был особенно в веселом настроении. Разумеется, об утопленном мальчишке я не вспоминал.

Так оно тянулось, пока мы не дошли до Ясенова. Но когда мы стали приближаться к несчастному месту, где наша дорога бежала выше самого Черемоша, а здоровые скалы лежали, как быки, посреди клокочущей быстроты, и где вчера затонул мальчик, мне опять стало так тяжело на душе, как было вчера. Холодный пот покрыл все мое тело, морозная лихорадка била и трясла меня, я стучал зубами и не имел отваги никакому прохожему взглянуть прямо в глаза. В знакомый кабак я бы не пошел ни за какие деньги: так мне казалось, что, лишь я покажусь там, меня тотчас схватят и повесят. Я послал старика Петро в кабак и велел ему купить целую кружку водки — нужно было для косарей, «а я сам, — говорю ему, — не пойду туда и подожду тебя». Но как только я остался один, охватила меня такая безумная тревога, что я, как одуревший, надвинул шляпу на глаза и, склонив лицо вниз, как преступник, бросился вперед так быстро, что мне в груди не стало духа и село было уже позади меня. Тут я сел у дороги и ожидал старого Петра.

Я должен был долго ждать. Мне ужасно хотелось выпить водки, много водки сейчас, чтобы ею, словно наводнением, залить этот позорный переполох. Ожидание только увеличило мою жажду. Вот подошел хромающий старый Петро, ворча совсем не дружелюбные проклятия в адрес «молокососов, что скажут слово и сейчас же его переменят» и «летят куда-то наперекосяк, как дураки». При этих словах он подал мне фляжку с водкой. Но когда я оттянул ее и прислонил ко рту узенькое горлышко, наскочило на меня вдруг такое отвращение перед этой жидкостью, что я чуть не бросил фляжку прочь от себя и, вздрагивая, подал ее обратно Петру.

— На, пей, — сказал я, едва выдавливая из себя слова, — я в этот раз не могу.

Старику не нужно было говорить дважды. Он снова проворчал какую-то добродушную брань в адрес бездаря, отказывающегося от дара Божия, булькая, вылил из фляжки прямо в горло порядочную порцию, заткнул потом фляжку пробкой, прижал ее ладонью и тогда вложил фляжку в свою кожаную сумку. А я с тех пор не мог и взглянуть на водку и до сих пор не смог выпить ее ни капли. Отвергло насмерть, на смех всему миру!

Немного успокоившись, пошел я домой и решил себе забросить совсем плоты и больше никогда и ногой не ступать на Черемош. Но когда я на следующий день услышал возле кабака, что в среду опять придет вода, то что-то с непобедимой силой выгнало меня на рассвете из хаты. Я пошел в Жабье на склад дерева, сбил плот и погнал его снова с Петром в Вижницу. И снова в Ясенове охватила меня та самая дикая тревога, которая пронизывает разве что самого страшного преступника, и перевернула все мое нутро. Словно бешеный, я бегал глазами по воде, отыскивая любой след утопленного мальчика, хоть разум и говорил мне, что ревущая вода должна была уже или выбросить утопленника куда-нибудь на берег, или занести Бог знает как далеко и воткнуть в какую щель на дне. Но нет, мое взбудораженное воображение все говорило мне, что авось я еще где-нибудь здесь поблизости найду того мальчика, что авось среди реки высунется из воды его снежно-белая рука!

И видите, соседи, это и был весь мой грех и все мое мучение. Все что-то тянуло меня с непередаваемой силой на Черемош, и всякий раз переплывая это проклятое место ниже Ясенова, я должен был испытывать тот же переполох и ту же муку, что и в первый раз. Говорят, будто есть такие люди, что едят аршинник и при этом живут долгие годы. И мне все казалось, что я один из таких ядоедов, которые не могут жить без вечной предсмертной тревоги.

Однако я не желал ничего горячее, чем освободиться от нее. Когда прошло несколько недель, решился я наконец заговорить и начал осторожно расспрашивать в Ясенове, не пропал ли у кого мальчик такого возраста, такой и такой на вид? Нет, никто не знал и не видел такого мальчика. Я расспрашивал несколько яснее, в такой-то день такой-то мальчик не утонул ли в Черемоше? Нет, никто ничего не знал о таком случае. Не вынесла ли вода такой-то труп? Нет, никто не знал об этом ничего.

Все эти известия, вместо того чтобы успокоить меня, еще живее толклись в моем сознании, словно неразрешимая ужасная загадка. Я медленно расспрашивал у рулевых плота, у рыбаков, у гуцулов из Красноилья и Устериков — нет, нигде не было ни следа утопленного мальчишки, нигде не было мужчины, который бы его знал, видел или спрашивал о нем. Мой первый страх сменился тут же глубокой грустью, безграничным сочувствием к тому бедному мальчишке, которого никто не знал и о гибели которого никто не сокрушался. В моей душе пекло какое-то невыразимое горе при переправе через то место, и я наконец решился на искупление, надумал пойти пешком к Сучаве, чтобы исповедать свой грех и таким способом успокоить свою душу.

Увы, я и в этот раз не имел счастья. Поп, перед которым я на исповеди признался в своем грехе, очень торопился и, очевидно, не имел ни времени, ни желания распросить меня подробнее. Когда я коротко рассказал ему свое приключение, он буркнул сердито:

— Иди отсюда, глупый гуцул! Ты ведь о том не имеешь никакого греха. Говори мне достойные грехи, а не задерживай меня такой ерундой!

Но это заверение попа, что я о том не имею никакого греха, не успокоило меня. Я начал себе размышлять, что, видимо, уже так Господь Бог дал, что мне попался такой поп; видно, сам Господь Бог разгневался на меня и не обратил меня к доброму исповеднику!

Такие мысли не покидали меня и постепенно дошло до того, что я не мог ни спать ночью, ни иметь покой днем и ходил, как лунатик. Я решил спустя несколько месяцев пойти еще раз в Сучаву и там еще раз исповедать мой грех. В этот раз я наткнулся на старого добродушного монаха, который очень терпеливо выслушал мой рассказ и, когда я закончил, сказал мне:

— Сынок, в этом случае ты действительно немного провинился, хотя и не так много, как себе надумываешь. Молись Богу, а уж он простит тебе твой грех и воздаст тебе покой.