– Так меня, – ответил ему Степан. – Небось, едрена вошь забыл, как по мешку муки уговаривал взять, пока с мельницы ее везли. Мол, все равно никто не узнает.

– Нет, ты у меня однако сегодня выпросишь, – вспылил Григорий и хотел ударить Корбана кулаком в лицо, но Грибков схватил его за рукав и оттянул в сторону.

– Глупые вы люди, – тихо сказала Зинаида Корбан. – Да разве ж он себе? Детей надо растить, а для детей все можно. Вся моя жизнь для них.

Она встала и вышла из помещения.

– Во как! – опешил Григорий.

– Я тута тебя не понял, – поднялся Степан Богомолов, обращаясь к Грибкову. – Когда мы согласие давали жить одним человеческим коллективом, думали все по справедливости будет, а оно вон как, едрена вошь вышло. Мы со своим семейством выходим из коммуны.

– Я тоже, – поддержал его Лосев.

Начался такой гомон, что успокоить всех уже не было возможности. Со всех сторон только и слышалось:

– Тогда и мы выходим и мы, и мы.

Расстроенный произошедшим на собрании и осознавая, что коммуне пришел крах, Иван с горя запил. Он ни как не мог понять: «Ну как же так вышло, вроде бы старался, сил не жалел! Из своего хозяйства тянул на коммуну. Семена ржи отдал последние, лошадь работала в коммуне без передыху. Что произошло с людьми, с крестьянами? Вроде бы хорошая задумка – сообща работать, но не могут люди забыть о себе и тянут в свой дом все что можно и нельзя. Работают сообща, а мысли у каждого о себе, о своей семье».

Вскорости, в деревню приехал уполномоченный Гребнев и арестовал Ивана.

Василий, стоял в толпе односельчан и в душе у него, как и у остальных было ощущение безнадежности и непоправимости случившегося.

– Спутала, связала его по рукам и ногам жизнь, – жалеюще, проговорил Василий и повернувшись к Степану продолжил, – Попал, как кур во щип.

– А неча было браться ему за эту работу, – махнул рукой Богомолов, глядя на бывшего председателя.– Что-то не правильное было в этой коммуне, а что не могу понять.

Посадил Гребнев Ивана Грибкова на телегу и повез в райцентр. А возле осиротевшего дома, провожая заплаканными глазами удаляющуюся подводу, стояли, жена Лидия, старшая дочь Полина, сын Сергей и маленькая Светлана.

– Ни за что пострадал сердешный? – говорили меж собой крестьяне.

Вскоре стало известно, что Ивана объявили «Врагом народа» и осудили за развал коммуны. Дали ему, даже не десять, а аж одиннадцать лет лагерей. С тех пор его след затерялся в Колымских просторах.

4

Хозяйство у Комлевых было не столько большим, сколько ладным и крепким. На скотном дворе мычала корова с бычком, возле них лежали овцы. В стайке чухались боров со свинкой. Куры вольно гребли землю во дворе. Жили в основном на средства от продажи мяса, молока, шерсти и яиц, что оставались от сдачи натурального налога на животноводческую продукцию.

Младший отпрыск Комлевых, Тарас, пошел, как и старший брат Василий, свататься в соседнюю деревню Алексеевку, к Василисе. Она была из зажиточной семьи. Ее отец Федор был экономным и прижимистым крестьянином, берег каждую копеечку. Работал сам от зари до зари и приучал их с братом Данилой к труду.

Невысокая, хрупкая девушка, с красивыми раскосыми глазами, с ее губ никогда не сходила улыбка. Светло-русые волосы всегда тщательно заплетала в тугую косу. В роскошном цветном сарафане, сшитым городскими мастерами, она не могла не понравиться Тарасу. Но и Тарас был не промах. Здоровый, высокого роста с кучерявой шевелюрой, широкой грудью и большими кулаками, был грозой местных хулиганов. Все знали, если на вечерке гуляет Комлев Тарас, то можно быть спокойными – драки не будет.

После свадьбы, Тарас отделился от родителя, обзавелся хозяйством, конечно, не без помощи тестя. Все у них с Василисой ладно складывалось, но с постройкой дома затягивалось. Несмотря на то, что работал сам себя не щадя, он не справлялся и упросил братьев помочь. Те не отказались и покрыли крышу драньем, вставили окна, настелили полы. И вскоре молодая семья поселилась в новом доме.

После чего, он стал редко заглядывать в родительский дом. Наведывался только тогда, когда ему нужна была помощь.

Не все устраивало в этой жизни и Ирину.

– Василь, а чаго мы свой дом не строим? – раздраженно спросила она мужа, оставшись наедине.– Который год живем в одной избе с твоим отцом, только дерюжная занавеска разделяет наши топчаны. Егор и то в отдельной комнатке живет хотя и холостой, а мы? Ты же после свадьбы обещал свой дом построить.

– Правильно гуторишь мать. Добрые намерения у меня были на нашу дальнейшую жизнь. Богатой тебя хотел сделать, – тяжело вздохнув, ответил Василий и почесав затылок отвернулся, чтобы не видеть наполненные слезами, разочарованные глаза жены.

– Эть как вышло, я ж не виноват, что налоги растут как тесто на дрожжах и съедают почти все наши доходы. А Егор, он же до полуночи строчит на своей машинке, шуму от него много, как ему без отдельной комнаты? Потерпи еще немного, скоро весна, авось все наладится, и мы заживем, как следует.

– Так ты брата попроси, пусть поможет, – не унималась жена. – На ноги встанем, отдадим. А так, что эти золотые безделушки без толку лежат?

Василий недовольно поморщился: – Тошно мне што-то просить, – хуже всего, чувствуешь себя как на паперти.