Затем он сознательно взмахнул ими, вытягиваясь, хватая воздух, нетерпеливо тянув вниз, так что его ноги внезапно оторвались от пола.

Боль быстро утихла, и Фэллион с удивлением сказал: Это как получить новые руки. Ты можешь чувствовать всё.

И это больно? — спросил Джаз.

Больно. Фэллион все еще чувствовал боль. Шипы в его плече все еще горели, но это ощущение поглотилось радостью и удивлением.

— Немного, — признался Фаллион.

Я думаю, что, возможно, я все равно предпочитаю их есть, чем носить, — сказал Джаз.

Боль притупится через несколько минут, — сказала Сизель. Через неделю крылья почувствуют себя так, словно они у вас родились.

Король Урстон надел на него свои крылья, и Сизель толкнула их. Он не споткнулся, как Фаллион, а лишь мгновение постоял, поморщившись, пока боль не начала утихать.

Он говорил, а Сизель переводила. Приходить. Давайте отправимся в наш первый полет!

Сизель прижала крылья Джаза к своему плечу и позволила им пронзить себя, а Фаллион нетерпеливо последовал за королем по короткому коридору в нишу, выдолбленную в скале.

Сюда горожане могли прийти подышать свежим воздухом, когда им надоели туннели, или могли постоять и осмотреть сельскую местность. Лишь невысокая каменная стена стояла между ними и смертью.

Они находились высоко над землей, на высоте сотен футов над склоном горы. Фаллион знал, что он поднимается вверх, когда шел по извилистым коридорам, но не осознавал, как далеко они забрались. Ветер был неистовый, порывистый то туда, то сюда. С востока начал надвигаться слой облаков, закрывая звезды. Самый яркий свет исходил снизу, от духов стражей Люциаре. Сине-белый свет отражался от городских стен на территорию внизу.

Что же нам теперь делать? – нервно спросил Джаз.

Верховный король Урстон взобрался на каменную стену и на мгновение постоял, его ноги нервно дрожали.

Вы видели, как молодые птицы покидают гнездо? — спросил волшебник Сизель. Делайте то, что они делают!

Большинство молодых птиц, которых я видел, — сказал Джаз, — оказываются мертвыми у подножия какого-нибудь дерева. Король постоял несколько мгновений, экспериментально взмахивая крыльями. Разве не ветрено?

Затем Урстон подпрыгнул и резко упал.

Фэллион подбежала к краю балкона и остановилась, глядя вниз. Он мог видеть, как король отчаянно хлопает крыльями, его крылья на мгновение зацепились, а затем, казалось, потеряли устойчивость.

Король закричал, и Фаллион подумал, что он мертв, что он разобьется о камни внизу, но внезапно ветер подхватил его крылья, и он пролетел несколько десятков ярдов, затем отчаянно захлопал крыльями, наклонился влево и снова взлетел. Король снова закричал, и Фаллион понял, что он кричал не от страха, а от ликования.

— Я следующий, — сказал Фаллион и, прежде чем он успел передумать, прыгнул с разбега и перепрыгнул со скалы.

Он заставил крылья быстро биться, и почувствовал, что его сердце сильно колотится от напряжения. Он поднялся, как и сделал.

Это не было легко, в отличие от его детских мечтаний о том, как он плывет по небу, как лист, поднятый ветром. Он обнаружил, что ему нужно сосредоточиться. Ему приходилось подтягивать крылья внутрь и вверх при движении вверх и широко растягивать их при движении вниз. Ему приходилось энергично тянуть их вперед, чтобы набрать скорость, и давать им расслабиться, когда он парил.

Это было непросто. На самом деле это было тяжело, как участвовать в забеге.

И это был чистый экстаз.

Фаллион порхал вокруг башни и обнаружил, что у него это получается лучше, чем у короля.

Возможно, дело в весе, — подумал Фэллион. Крылья были примерно одинакового размера, но король, с кровью его воинского клана, весил Фаллиона как минимум на сто фунтов, а вероятно, ближе к ста пятидесяти.

Через несколько мгновений Джаз подлетел к нему и закричал: Пойдем через этот холм!

Он указал на холм, находящийся по крайней мере в четырех милях отсюда, темный холм, поднимающийся из ночи, с величественными вечнозелеными растениями на вершине, все выветриваемыми и уничтоженными молниями за долгие годы.

И вот они мчались, смеясь, как в детстве, ритмично взмахивая крыльями. Фаллион был в восторге от ветра, проносившегося под его крыльями, и с трудом сдерживал слезы. Сдавленным голосом он сказал: Когда я в последний раз катался на грааке, я думал, что никогда больше не буду летать.