«Ёйга» – так она звала эти песни на наш местный манер. Порой они больше походили на причитания или плач, а иногда она выпевала повторяющиеся гласные с такой силой, будто внутри нее жил огромный колокол, от звона которого пробуждалось все вокруг, быстрее наступала весна, и шире разливались реки.

– Ты была такой сильной, что я думал, ты будешь жить вечно. – Произношу я, вдруг осознав, что все это говорил ей вслух.

В этот момент мне кажется, что ее рука сжимает мою – настолько, насколько хватает тускнеющих сил. А затем ее кожа бледнеет и становится холоднее.

– Ты всегда будешь жить в моем сердце. – Шепчу я, стирая испарину с ее лба.

Наклоняюсь и целую ее ладонь дрожащими губами. Слезы Марианы безостановочно текут по ее щекам. Бесконечный ливень. Мы оба словно не знаем, что делать дальше со всеми невысказанными словами, что еще остались у нас внутри.

А бабушка уходит, и меня трясет оттого, насколько это очевидно: из нее буквально выветривается разом вся жизнь. Ее лицо разглаживается, его выражение меняется на беззаботное, счастливое, и она будто отпускает вместе с жизнью все переживания и боль.

– Прости. Прости меня, пожалуйста, прости. – Причитает, захлебываясь в слезах, Мариана.

Для нее это уже третья смерть близкого за последнее время, и мне даже страшно представить, что творится у нее в голове, и как ей сейчас плохо.

– Надо. Надо позвать кого-то. Пусть что-то сделают, пусть помогут ей! – Ее трясет все сильнее.

В глазах паника, она не в себе.

– Иди сюда. – Я обхожу кровать и заключаю ее в свои объятия. – Я с тобой, я здесь. Все хорошо.

– Бабушка, бабушка… – Пищит Мариана, сопротивляясь.

Но уже через мгновение обмякает в моих руках, зарывается носом мне в грудь и рыдает так, будто горе разламывает ее пополам.

* * *

– Она проспит несколько часов, – шепчет мать, когда я вношу Мариану в свою спальню, кладу на кровать и укрываю одеялом.

В больнице ей дали успокоительное, и она уснула прямо в машине. Мне не хотелось ее будить, поэтому я поднял Мариану в квартиру прямо на руках.

– Где так она боевая, а где так опять расклеилась. – Глядя, как я убираю волосы с ее лица, хмыкает мама.

Я оставляю ее замечание без комментариев. Любуюсь сонным лицом Марианы и с ужасом думаю о том, как она проснется в этой ужасной комнате, в этой обшарпанной квартире, как изумится тому, где я жил все это время, и какая жизнь меня окружала. Эта спящая красавица совсем из другого мира, и такая обстановка может ее напугать.

– Идем, накормлю тебя. – Зовет мать.

Я встаю, оставляю лишь ночник, чтобы Мариана не испугалась темноты, как проснется, выхожу и прикрываю за собой дверь.

– Я не голоден, мам. – Говорю, заходя на тесную кухню.

– Уже полночь, а ты, наверняка, с утра не ел. – Она ставит на стол жареную картошку прямо в сковородке и салат из капусты. – И исхудал как.

– Да. – Соглашается Лео, подвигая меня и протискиваясь в кухню. – Ты после нашего отъезда вообще, что ли, не ел?

Он садится на табурет, и мать подает ему вилку. Места на кухне так мало, что, сидя за столом, можно было есть и с плиты.

– Нет аппетита, честно. – Мотаю головой я.

– А ты сделай усилие и все равно поешь! Поковыряй вилкой, аппетит сам и придет. – Она повышает тон так, будто мне все еще шесть лет. Ставит чайник и поворачивается ко мне. – Думаешь, я не переживаю? Думаешь, мне ее не жалко? Я хоть и обижалась на Хелену всегда, но не ненавидела. Не будь мы с Харри молодыми идиотами, живи бы мирно, и общались бы мы с ней нормально.

– Что теперь будет?

Мать пожимает плечами.

– Организуем похороны, все честь по чести.

– А деньги?

– Старые люди – мудрые, Хелена на похороны еще давно отложила. А неделю назад сказала мне об этих деньгах. Я еще такая, пошутила: «Не помирать ли ты собралась?», а она говорит: «Сынок мой, Харри, зовет меня к себе». Или ты про какие деньги? Про наследство ее?

– Мам. – Мое лицо становится жестким, мышцы напрягаются.

– Молчу-молчу. – Устало бросает она. – С Марьянкой все поделите, Харри же ее усыновил.

– Мама. – Я привожу ее в чувство одним лишь взглядом. – Может, хватит, а? Делить то, что тебе не принадлежит. Мариана тебе и так все простила, а могла заявить на вас двоих.

Киваю на Лео, который уже вовсю уминает картошку с салатом.

– Угу. – Отзывается тот. – Отделались малой кровью.

–Любишь ее, да? – У матери обрывается голос.

Смотрю на нее и не могу понять эмоций, бушующих у нее внутри. Усталость, горе, сожаление. Радость, надежда. Какая-то смесь из сумрачного неба и пульсирующего дикого солнца. Не понимаю, она уколоть меня хочет, или ей меня жаль.