Но тогда встаёт вопрос: почему народ должен испытывать мучения ради него? Почему именно всем нам выпала такая судьба, жить во времени, когда род человеческий достиг своего апогея? Почему я должен двигаться маршем в толпе, а не бежать по улицам, втягивая воздух своими ноздрями? Почему-почему-почему…

Майкл думал об этом. Обо всём постоянно размышлял и молчал, глядя очередной раз на своё отражение в стекло монорельса, двигаясь на своё дело в неблагоприятные районы Рима. И опять – почему, почему, почему. Не забывал он и о постулатах Имперора, некие заповеди, подкрепляющие основной закон империи. Всех их Смит знал наизусть:

“Первой оглашаю я – помни обо мне всегда.

На второй промолвлю – храни господа на века.”

Эти две заповеди гласили о вечности, в которой находится Имперор. В тебя проникает забвение и “щёлк”, ты уже тонешь в океане безбожия. Самый ужасный грех для Церистов – забыть о своём боге, разве это не может не натолкнуть человека на мысль о том, что именно на этом держится вся религия? Если народ забудет, система разрушится, спадёт занавес державы, захватившей почти весь мир.

“Не гони брата или сестру свою, и не гоним ты будешь.

Дракою докажешь ты себе, что недостоин меня.”

Конечно, из этих двух частей постулата можно сделать вывод об обществе, которое следует единому порядку. Запрет на рукоприкладство выражается именно здесь, ещё одна вещь, способная разрушить иллюзию империи. Если все погрузятся в хаос, то система разрушится, спадёт занавес державы, захватившей почти весь мир.

“Отвергнешь ты меня, если в человеке увидишь лучшего.

Я твой отец, создатель твоей плоти и разума.”

И вот – последние две, примечающие связь человека и Имперора. Это наручники, которые смыкаются окончательно на руках каждого жителя империи, не давая ему ни мыслить, ни признать кого-то другого лучше бога. Ситуация вновь совпадает с предыдущими частями постулата, ежели человек нарушит это, то система разрушится, спадёт занавес державы, захватившей почти весь мир…

Майкл очевидно начинал это понимать, но барьер первых заповедей не давал ему продвинуться в своих размышлениях, потому тот старательно перепрыгивал с темы на тему в своей голове, стараясь не попадаться на слово “бог” ещё раз, но словно большой капкан эти три буквы снова возникали на подкорках сознания и переходили к разрушающим чувствам победы над системой, что, естественно, являлось грехом в рамках верования, но этого Смит ещё не понял.

Он выбрался с нужней станции метро на поверхность и огляделся. Здесь не было шагающих маршем толп, однако люди вокруг выглядели взволнованно, а ещё очень устало и тоскливо. Было видно, как в их глазах читалось разочарование в сегодняшнем дне, но искорку жизни в их душе продолжала держать империя. Пожалуй, такой строй в некотором плане действительно сплачивал людей в одно единое, пытаясь удержать их на волне, ведя в правильное русло.

Проходя улочками среди каких-то производственных цехов, к Майклу прицепился маленький арапчонок и принялся донимать того неестественными фразами.

– Дяденька, вы хмуро выглядите, даже хмурее чем другие тятьки. Вам сегодня плохо, да? Духота, наверное, сильнее из-за открытия завода на востоке. Эх, а я бы травки потрогал, но её хлором залило, и теперь там ходить опасно. – мальчик потёр малюсенькое яблочко о свою рваную серую тканевую рубашку и закинул то в рот. Мальчишка спешно перебирал ножками, почти бежал, следуя за Смитом.

– Ну как это понять: “хмурее, чем другие”? У меня обычное настроение, ничего с этим не поделаешь. – оба в этот момент говорили на итальянском, отчего в говоре парня проявлялся видный акцент, что забавляло идущего по пятам мальчонку.

– Моя тётка рассказывала о таких как вы. В глазах нет радости, дяденька. Городские радуются денькам и богу, вы не радуетесь.

– Не радуюсь? Ты что-то путаешь, мальчик. Иди-ка лучше домой, пусть тебя тётка дальше сама развлекает. – однако арапчонок шёл дальше и догрыз яблоко уже давно, он всё хлопал глазами и глядел на лицо блондина.

– Не пустит меня.

– Чего это она тебя не пустит? – Смит остановился и развернулся прямо на мальчишку, глядя на того сверху вниз, прямо на чумазое лицо голубоглазого смуглого мальчишки. Тот пальцем провёл по губам, стирая с них сладкий налёт сока фрукта, покрутив головой он ещё раз похлопал ресницами.

– А вот два братика моих кричат громко, зубки лезут. Там я только мешаю, можно с вами пройтись? Вам, наверное, очень одиноко, дяденька, я правильно, может быть, говорю? – Смит оглянулся по сторонам, пытаясь выловить прохожего, дабы спихнуть мальца уже к нему, однако таковых здесь не было, потому пришлось пойти дальше, не возражая юному спутнику. В юных глазах было что-то особенное, какое-то далёкое воспоминание, которое в моменте нельзя уловить или осознать. Нечто живое пробуждается в его глазах, новый росток жизни, или, по крайней мере, его ответвление.