По закону подлости, как только я его нащупал, в комнату зашел отец. Я до сих пор помню его негодующий и полный печали взгляд.

– Что ты делаешь? – возмущённо спросил он и прикрыл дверь.

Я не отвечал. Он повторил вопрос. Я уставился в пол и продолжал молчать.

– Зачем ты это делаешь?

– Меня дед перед смертью попросил, – тихо ответил я.

– Попросил о чем?

– Положить эти два камня ему на глаза.

– Я понял. Дай мне камень и иди отсюда. Хватит с тебя.

Я посмотрел на его протянутую руку и заплакал.

– Он говорил, что так надо! Что, если так не сделать, он будет гореть в аду. Что это традиции нашей семьи… – плача, доказывал отцу я.

Если бы я мог сейчас отмотать время назад, я бы отдал отцу камень, он бы положил его в карман, соврав мне, что всё сделал, и мы жили бы долго и счастливо. Но я уговорил своего любимого, обожаемого отца на смерть.

– Я всё сделаю, – сказал он.

Я передал ему камень и объяснил, что потом нужно будет посмотреть в глаза деду сквозь них. Он внимательно выслушал и погладил меня по голове.

– А свечку-то зачем потушил? – спросил он, щелкнув зажигалкой.

– Она сама потухла, – честно ответил я.

В комнате снова стало светло, но пламя свечи дрожало и билось в разные стороны. Я еще раз посмотрел в открытый глаз деда, и у меня в горле застрял ком.

– Иди, я всё сделаю, – сказал отец.

И он сделал. Я не представляю, через какую боль, а главное, какую смерть, прошел мой отец. Но из той комнаты вышел уже не он – оттуда вышел дед. Они поменялись. Однако я понял это не сразу.

Я стоял рядом с дверью и видел сквозь рифлёное стекло, как отец заносит руку над покойником. Когда свеча снова погасла, мне показалось, что мое сердце остановилось, а на голове зашевелились волосы. Затаив дыхание, я всматривался в тёмные силуэты. Вдруг дверь открылась.

– Пап, ты всё сделал? – тихо спросил я.

– Всё, – тяжело и недовольно ответил он.

Я заглянул в комнату, где лежало тело дедушки, и увидел вернувшийся мрак.

– А что свечу не зажёг? – по-детски наивно спросил я.

Он посмотрел на меня с ненавистью и горечью. И хотя губы моего отца улыбались, а тон голоса был спокойным, в глазах отражалось нечто ужасное.

– Мёртвым свечи уже ни к чему. Но если хочешь, иди, зажги, – произнес он и протянул мне дешёвую зажигалку.

И тут произошел случай, который, как гвоздь в крышку гробу, вогнал в меня эту мысль, что мой отец больше не мой отец. Мы расходились с ним в дверях: я двинулся к покойному зажигать свечу, а он – к коридору, ведущему на улицу. Мама появилась из кухни и крикнула:

– Савелий!

Как же страшно мне стало в тот момент, когда и я, и мой отец повернулись на ее оклик. Это можно было бы объяснить тем, что он непроизвольно обернулся на звук голоса. Но потом, в первые годы после похорон, отец еще частенько откликался на мое имя. Это было очень странно и всегда напоминало мне, что я в опасности.

– Как закончишь прощаться с дедом, зайди на кухню, я тебя покормлю, а то ты еще совсем не ел, – договорила мама и скользнула обратно на кухню.

Я же пошел к свече и, чиркнув металлическим колёсиком по кремню, снова вернул теплоту и свет в комнату мертвеца. Пламя больше не колыхалось, не коптило чёрным дымом. Я взглянул на покойного и увидел, что камней на глазах нет. На его щеке осталась тоненькая полоска от слезы. Это явление не столько удивило, сколько успокоило меня. Я убедил себя в том, что отец провел ритуал, и теперь душа деда на небесах плачет от радости. Прогоняя мысль о том, что они поменялись телами через глаза и эти проклятые камни, я еще пытался найти аргументы и усмирить свою фантазию, но, почему-то выходя из комнаты, произнес:

– Прощай, отец.

Я и сам удивился своей оговорке. Этот вопрос: «Почему я попрощался с отцом, а не с дедом?» – еще долго донимал меня. Всю дорогу до кладбища и на поминках я думал и приходил к выводу о подмене, но всё еще сомневался, пытался обмануть себя.

Вскоре наступил момент, который разорвал все мои хитросплетённые паутины лжи и, словно осенний ливень, отрезвил и привел меня в мир холода и страха. После поминок я сидел на качелях, расположенных возле нашего кирпичного домика, у кустов черёмухи. Качели были сделаны из плотной верёвки и длинной палки, отшлифованной наждачкой. Отец давно смастерил их для нас с братом. Так вот, когда я качался, калитка отворилась, и я увидел знакомый профиль. Походка отца расставила всё по своим местам. У деда всегда болела правая нога, и он как бы волочил ее за собой. Как и все старики, дед склонял голову под тяжестью возраста и немощи. Часто он посмеиваясь говорил: «Я просто уже одной ногой в могиле». Отец же всегда ходил прямо, с высоко поднятой головой, нес свое тело быстро и гордо. И тут, когда в калитку зашел этот сгорбленный, волочащий здоровую правую ногу, человек, я вслух произнес:

Конец ознакомительного фрагмента.