— Вытяну-ли я хоть что-нибудь? спрашивалъ я неоднократно у регента.

— Больше вы, сударь, желудкомъ забираете; но когда нотамъ обучитесь, то, можетъ статься, и октаву себ? нагудите.

Ну, я и нагуд?лъ.

Когда, по прі?зд? съ вакацій, явился я къ университетскому регенту, коренастенькому медику-четверокурснику, изъ семинаристовъ, онъ, испробовавъ меня, сейчасъ же безъ запинки и выговорилъ:

— Весьма удовлетворительно-съ для второй октавы.

«Вторую октаву» пом?стили на государственные харчи въ п?вческой комнат? и предоставили ей, кром? того, об?дъ за студенческимъ столомъ, казенную баню и казеннаго цирюльника.

П?вчіе въ то время жили въ университетскомъ зданіи особнякомъ, «съ прохладцей», какъ про нихъ выражались студенческіе дядьки. И въ самомъ д?л? имъ было житье. Инспекторъ, по разъ заведенному обычаю, имъ покровительствовалъ, а стало быть и экономъ ублажалъ ихъ. Мерзостный былъ это челов?чишко, но такъ и л?зъ намъ въ душу, завтраками угощалъ въ «двунадесятые» праздники, пуншами поилъ, доставлялъ на иодержаніе казенные мундиры, даже въ комнатахъ приказывалъ не смолкой, а аптекарскимъ порошкомъ курить. Дишканты и альты набирались у насъ изъ учениковъ у?зднаго училища. Такъ и ихъ экономъ всячески ласкалъ, точно они были подъ особымъ благоволеніемъ начальства.

П?вчему студенту жилось совс?мъ не такъ, какъ казенному: онъ не зналъ помощниковъ инспектора, приходилъ ночью, когда хот?лъ, спалъ у себя въ комнат?, а не въ общихъ спальняхъ, сид?лъ дома въ халат?, а не въ вицъ-мундир?, въ церковь шелъ въ» разстегнутомъ мундир?, безъ шпаги и шляпы. И на всякія его провинности смотр?ли сквозь пальцы. Поэтому казевные насъ и не долюбливали, считали даже ябедниками и чуть не «тайными іезуитами», во всякомъ случа? «ханжами» и «семинарскимъ отребьемъ».

А на самомъ-то д?л? я нашелъ въ своей комнат? четверыхъ такихъ же ябедниковъ и ханжей, какимъ и я былъ. Двое изъ нихъ д?йствительно были семинаристы. Во второй комнат? жилъ регентъ и два тенора: онъ семинаристъ — они изъ гимназіи. Наша «басовая» комната зажила очень дружно. Въ семинаристахъ я распозналъ сразу двухъ кряжей, «зубрилъ-мучениковъ», но не тупицъ и не пошляковъ. Ужь коли семинаристъ, безъ гроша въ карман?, добьется университета — въ немъ побольше пороху, ч?мъ въ любомъ первомъ ученик? гимназіи. Мы сходились туго; но никакого вздору, забіячества, фанфаронства у насъ и въ помин? не было. Когда же пригляд?лись, то стали другъ друга подталкивать.

Каждый изъ насъ уже созналъ тогда, съ какимъ головнымъ убожествомъ «отмахали» мы нашъ университетскій вступительный экзаменъ. Хвалиться другъ передъ другомъ было р?шительно неч?мъ: одинъ ругалъ семинарію, другой гимназію — большаго разнообразія въ выводахъ не зам?чалось. Въ самомъ д?л?, стоитъ вспомнить: какз и чему насъ учили, и, право, чудно становится, что мы еще вышли кое-какъ грамотнымъ народомъ. Я, наприм?ръ, въ гимназіи не сходилъ съ перваго м?ста первой «парты», и въ моей студенческой конторк? лежалъ футляръ съ золотой медалью, выданной: «преусп?вающему». Но въ чемъ же я преусп?лъ двадцати безъ малаго л?тъ отъ роду? Кром? тупыхъ учебниковъ и русскихъ «образцовыхъ» писателей, я почти-что ничего не читалъ. Книги, въ род? «Космоса», р?дко попадали въ наши руки изъ рукъ учительскихъ, а брать журналы въ единственной городской «библіотек? для чтенія» было не на что. Подъ литературными впечатл?ніями того, что перепадало иногда отъ знакомыхъ и товарищей, и начала голова немного работать. Въ то время «Отечественный Записки» и «Современника для чтенія гимназистамъ не выдавались; и это не очень давно, всего какихъ-нибудь двадцать л?тъ. Я еще куда не старикъ, а при такихъ-порядкахъ учился. Объ какихъ же нибудь стремленіяхъ, гражданскихъ чувствахъ, см?ломъ протест?, серьезности труда и уваженіи личности — см?ху подобно и говорить! У насъ инспекторъ товарища моего, изъ шестаго класса, такого же «в?ликовозрастнаго», какъ и я, поставилъ въ соборной на кол?на, передъ ц?лой гимназіей и, ходя мимо взадъ и впередъ мелкими шажками, плевалъ на полъ вокругъ него, а потомъ заставлялъ его ладонью вытирать на полу. И за что? За то, что онъ «обид?лъ» какого-то барченка изъ втораго класса, т.-е. просто пихнулъ его, чтобы тотъ не приставалъ и не кричалъ ему (его звали Макаръ Сусликовъ):

«?халъ отецъ Макарій

«На кобыл? карой!

Сусликовъ былъ изъ цеховыхь и не ушелъ отъ солдатства, по неим?нію увольнительнаго свид?тельства.

Такъ какія же тутъ «гражданскія идеи?» Накоплялась только злость въ т?хъ, кто покр?пче, а остальные привыкали ко всему, и въ головахъ ихъ дули в?тры полн?йшаго безмыслія. Мн? же, какь «старшему», въ теченіе ц?лыхъ семи л?тъ приходилось держать себя въ какомъ-то казеиномъ футляр?. Такую я себ? физію суровую состроилъ, да такъ и остался съ нею, точно зат?мъ, чтобы гуд?ть впосл?дствіи «вторую октаву». Кто попадаетъ волей-неволей въ первые ученики — знаетъ, что отъ этого счастья остается-таки осадочекъ въ характер?. Стоишь ты особнякомъ, чтобы теб? не ябедничали, или зря не задирали тебя. Въ маленькихъ классахъ не мудрено привыкнуть давать волю рукамъ, а въ старшихъ приходится отгрызаться отъ остряковъ, прозывающихъ тебя: «старшой».

Такъ вотъ съ какимъ чемоданомъ всякаго развитія водворился я въ п?вческой комнат?, перешагнувши во второй курсъ. Первый годъ я только присматривался, училъ лекціи, р?шилъ со втораго курса заняться вплотную химіей — безъ нея какой же бы я быль техникъ и агрономъ? — и, увид?въ отсутствіе русскихъ учебниковъ, принялся за французскіе и н?мецкіе азы. Въ гимназіи и первому ученику нельзя было, хоть какъ ни на есть, мараковать по новымъ языкамъ.

Случилось такъ, что остальные мои сожители были: одинъ филологъ, другой медикъ, третій естественникъ, четвертый юристъ. Понятно, каждый о своемъ говорилъ; читалъ вслухъ лекціи, разсказывалъ про то, что его особенно возбудило, хвалилъ или «обзывалъ» профессоровъ. Началось незам?тно взаимное обученіе, въ род? ланкастерскаго. Взяло свое и чтеніе.

Помню, — былъ часъ пятый. Стояли въ нашей комнат? полусумерки поздней осени. Кто-то посапывалъ на кровати, уписавши дв? тарелки щей и большущій, но таки порядочно безвкусный казенный пирогъ «съ леверомъ». Изъ другаго угла раздавались басовыя рулады:

До-ре-ми-фа-соль-ля-си-до-о-о!

А потомъ тихимъ густымъ шепотомъ:

Снишелъ еси въ преисподнюю земли! — я сокрушилъ еси вереи в?чныя.

Я только-что вернулся изъ лабораторіи, гд? уже работалъ каждый день. Зажегъ я сальную св?чу (лампы не полагалось) и пошелъ зач?мъ-то къ конторк? сожителя моего — филолога. Онъ отличался, кром? необычайной памяти (выучилъ наизусть лексиконъ Кронеберга), удивительной каллиграфіей и списывалъ ц?лыя книги собственноручно. Его не было дома. Вижу — лежитъ на конторк? какая-то рукописная тетрадь. Заглавный листокъ разрисованъ всякими росчерками. Вычурными красивыми буквами выведено: «С того берега». Я развернулъ первую страницу, посмотр?лъ потомъ подпись автора, да такъ и просид?лъ до десяти часовъ, пока всего не кончилъ. Вокругъ меня ходили, изъ сос?дней п?вческой раздавались возгласы регента, обучавшего мальчиковъ, кто то звалъ меня куда-то, — я ничего не видалъ и не слыхалъ, забылъ про чай и про куренье. Голова все разгоралась, въ виски било, страницы мелькали, дыханіе спиралось н?сколько разъ. Потомъ это бурное волненіе см?нилось какимъ-то небывалымъ холодомъ, легкой нервной дрожью по спин? и какъ-бы стягиваніемъ кожи наголов?… Посл? я узналъ, что это рефлекторные признаки великаго умственнаго наслажденія…

— Экъ вы зачитались! разбудилъ меня надъ тетрадкой филологъ, именно разбудил, потому что я былъ точно въ забытьи.

— Откуда у васъ это? опросилъ я его, чуть не дрожащимъ голосомъ.

— Вонъ вы чего куснули… и я-то хорошъ гусь тоже… ушелъ, да и оставилъ на конторк? такую тетрадь… вы, небось, видали чья?

— Видел, видел…

— Мн? ее на подержанье дали. Я ночи въ дв? перепишу….хорошо еще, что вамъ попалась на глаза; а тотутъ къ намъ всякій народъ шляется… надо опаску им?ть.