Страшным орудием Путница рассекла себе левую ладонь и приложила её к менгиру, делясь с ним самым дорогим, чем могла. Затем пришла боль. Острыми уколами терзала она хрупкую тонкую ладонь, но жертва была принята. КАМЕНЬ задрожал под её касанием, и мир гулко ухнул.

Путница сжала ладонь, и капли крови закапали на землю, заставляя мох под ногами зашевелиться. Вернув кинжал за пояс, она огляделась. Перед ней был всё тот же менгир, и след от её ладони сиял огнем на грубой коже каменного истукана. Вот только уже не лес был вокруг, а роща, страннее которой не доводилось ещё видеть Путнице.

Огромные грибы взрастали вверх как деревья. Тонкие кривые стволы их ножек уносили неровные шляпки далеко вверх. И сияли те грибы бледным мертвенным маревом, и клубился у их корней густой сизый туман. И знала Путница, что смерть будет тому, кто вдохнет эти миазмы или тронет гриб. Но делать было нечего, лишь шагать и шагать вперёд, пока не выведет её ТРОПА туда, куда неведомо было никому. Никому, кроме неё самой. И вспомнила тогда Путница слова Козла и представила, как находит того, кого должно было найти. И в ту же секунду задрожала ТРОПА, принялась извиваться как живая, словно змея, которой отрубили голову, и тело её исполняет последний танец перед смертью. И узрела Путница в дали СВЕТ, столь чуждый этому миру, что до боли резал глаза её.

***

И привела её ТРОПА к костру, тусклому, худому, едва горящему. Жадно лизал огонёк сырые черные ветви, и больше чадили они, чем давали жар. Сидел у того костра мужчина. Устало склонил он голову и опустил плечи. Был ли он жив или мертв, трудно было сказать, покуда Путница не подошла ближе. И он услышал её шаги, поднял голову и взглянул на женщину. Лицо, сокрытое капюшоном, темным провалом уставилось на Путницу. Лишь рот и бороду мужчины она смогла рассмотреть. Сухие губы его искривились в улыбке.

– Здравствуй, – тихо произнес он бархатистым голосом, в коем чуялась былая сила и стать, ныне уснувшая навсегда. – Нечасто я встречаю тут путников, но никому не откажу в гостеприимстве. Подходи к огню. Сядь, погрейся.

Путница ещё раз взглянула на костер. Вряд ли это тщедушное пламя могло хоть кого-то согреть, но женщина уже чуяла за спиной вновь наплывающую ТЬМУ. Хоть и резал огонёк её глаза, но она подошла ближе к Незнакомцу и его привалу и села рядом с костром.

– Кто ты? – спросила она.

– Я не знаю, – ответил мужчина, не сводя взгляда с костра. – У меня нет имени. Я хочу сказать, что, наверное, оно было, но я его не помню. Не помню имя, не помню кто я, где я и как тут оказался.

– Значит, ты не знаешь, кто ты? – снова спросила она, словно пытаясь уязвить его.

– Нет, не знаю, – ответил он совершенно апатично.

– Забавно. Я тоже.

– И что же в этом забавного? Хотя какое теперь это имеет значение? Здесь всё равно нет ничего. И имя тоже не требуется.

Едва тлеющий костер озарял выступающие из-под капюшона части его лица. Высокий лоб, густые брови, тонкий длинный нос. Его черты лица показались Путнице очень знакомыми, но понять, откуда взялось это странное навязчивое чувство, она не могла.

– ПочеМу ты здесь? Ты чего-то ждешь?

– Чего можно ждать от такого места? – устало ответил он, недвусмысленно разведя руками. – Здесь нет желаний и надежд. Нет чаяний, нет веры, ничего нет. Даже нас здесь нет. Всё, что остается в таком месте – это обрести покой.

– А разве это не покой? Вечно сидеть в тишине, в тепле и свете костра?

Незнакомец поднял бровь и посмотрел на Путницу. Но она вновь не увидела его глаз, скрытых под плотной тенью, отбрасываемой его капюшоном.

– Ты видно слепа, – но не было в его голосе ни злобы, ни раздражения, только горечь.

Он пнул носком сапога тлеющую головешку из костра ближе к Путнице, так, чтобы она могла её рассмотреть. Сначала ей ясно виделось обгоревшее полешко, но чем дольше она смотрела на костер, тем страшнее становилась картина. В тлеющем костровище с невыносимым смрадом и дымом чадила груда костей: чьи-то скрюченные пальцы, половина нижней челюсти с почерневшими остатками зубов. Череп лежал в глубине костра, и языки пламени лизали пустые темные глазницы. Нижние кости в костре медленно осыпались жирным серым пеплом.

– И, как видно, глуха, – продолжил незнакомец. – Эти голоса вокруг.

Путница прислушалась. За его голосом был слышан только треск костра, такой, каким бы он был, пылай в нем дрова. Где-то далеко рождался шум ветра, больше похожий на чей-то протяжный вой. Скрипы и шорохи вторили его завываниям. И чем дольше женщина слушала, тем нестерпимее становился шум. Чьи-то шаги то приближались, то отдалялись, словно кто-то невидимый ходил вокруг. Всхлипы, плачь и стоны, а за ними пришли крики отчаяния и ужаса, мольбы о помощи, перемешанные меж глухими раскатами далекой грозы. И поняла Путница, что не было нигде боле столь кошмарного места, и тот час же решила покинуть его.