Посмеивались над сухопаростью Погорельцева, а может быть, именно она и помогла ему выжить.

Лет восемь тому назад, возвращаясь с женой из деревни такой же вот слякотной осенью под вечер, не заметил он на дороге кучу свежего гравия. А когда углядел, уже было поздно. «Жигули», которые продали Погорельцеву не так давно как передовому строителю в тресте, опрокинулись от удара, выбросились под насыпь. А было и круто, и глубоко…

Жену его звали Татьяной Максимовной. Закройщица дамского платья в городском перворазрядном ателье, она пользовалась, как пишут обычно в газетах, «почетом и уважением», потому что была редкая мастерица. Спокойная, полная женщина отличалась поистине кротким нравом, имела веселую душу и доброе сердце, плясунья была и певунья… Она умерла на месте аварии еще до прихода «скорой»… Сергей Васильевич тоже лежал без сознания… Он выжил, но смерть жены потрясла его: он был в этом повинен. Крепкая натура Погорельцева дала трещину. Не сразу утихомирилась, отдалилась боль. Как только поправился полностью — в отпуск ушел, уехал строить по договору телятник в колхоз неподалеку от районного центра Пышкино, на реке Чулым. Нужно было развеяться и заработать деньжат на восстановление разбитой машины.

Время, работа, близость природы мало-помалу вернули ему силы, стал замечать он звуки и краски, лица и голоса. И прежде не было полного отрешения от мира, но воспринимался он как-то тускло, через потуги.

Однажды на улице, весною уже, он встретил молодую женщину, которой обязан был многим. Медсестра Клавдия Федоровна заботливо ухаживала за ним те долгие семь недель, что он пролежал в больнице.

— Как ваши косточки? — спросила она.

— Ныть перестали, срослись накрепко. — Он улыбался ей. — Это вы меня надоумили пить живокость! Удивительное растение, надо сказать.

Она пожала одним плечом и тоже ему улыбнулась, но тут же лицо ее приняло обычный вид озабоченности, задумчивости.

— Чем-то расстроены? — спросил участливо Сергей Васильевич.

— Ничем особым…

— Хотите сегодня в театр?

Это вырвалось у Погорельцева неожиданно, как бывает неожиданный вздох. Она согласилась. С тех пор они стали видеться почти каждый день.

Клавдия Федоровна была невысокая, смуглая, длинные волосы рассыпаны по плечам — золотистые, мягкие. Он знал, что она их не красит: такие сами по себе, удивительные. Полногубая, густобровая, кареглазая, медлительная в движениях. Шла ли, брала ли чего, Клавдия Федоровна будто боялась наткнуться на что-нибудь колючее, острое. Еще в больнице он слышал, что ей двадцать семь лет, замужем не была. Тогда, как-то совсем незаметно для самого себя, он прикинул разницу их возраста… Многое ему нравилось в ней, но не по душе были скрытность, неразговорчивость. Сам общительный, Сергей Васильевич ценил это качество и в других. Когда они стали встречаться часто, Погорельцев понял, что она едва ли откажет, если он ей предложит выйти за него замуж. Он это понял, но с предложением не спешил. Что-то сдерживало его, только он сам не знал что…

Погорельцевы когда-то выстроили себе скромный домик за городом, развели садик, огород, соорудили на задах баньку. Теперь, как только стало теплее, он начал ездить туда с Клавдией Федоровной.

Ей нравилось там бывать. Погорельцеву было приятно видеть, как Клавдия Федоровна красиво рвет подснежники на поляне под соснами. Вот, наклонившись, берет она цветок двумя пальцами и отщипывает его у самой земли острыми, отлакированными ногтями. Движения ловкие, хоть и медлительные. Тут сорвет стебелек, там — и уже горстка подснежников красуется в ее маленькой узкой ладони.

Они спускались к пруду, который питали ключи, бьющие из подножия небольшого холма. Вода здесь еще не везде очистилась ото льда. На придвинутой к тому берегу темно-зеленой льдине сидела ворона и клевала какую-то кость. В просветы сосновых стволов проступали стены и крыши строений. Скворцы и дрозды шумно хлопотали у своих гнезд.

— А воздух! Кружит голову, — скажет Клавдия Федоровна, касаясь ладонью лба.

Погорельцев вспоминал жену и вздыхал. Она тоже любила природу, чуть ли не плакала при виде подстреленной птицы, когда они попадали на озеро на охоту вместе. Он потом брать перестал в такие поездки жену. Другое дело — по ягоды или грибы. Охота — занятие все же мужское… С Татьяной Максимовной они жили дружно, без упреков и ссор. Вот плохо — детей у них не было, но с этим они как-то смирились. Подумывали взять девочку из детдома. И, наверное, взяли бы, не случись беда.

Прошлое в прошлом. А что ожидает его с этой женщиной, молодой, привлекательной, может, даже красивой? Замкнута, нелюдима. Спросишь о чем-нибудь — вместо ответа кивок, жест или взгляд. Большие глаза нараспашку, и смутное что-то в них, скрытное. То сядет, потупится, опустит на грудь подбородок, молчит. Она приходила в его квартиру — приберет, приготовит поесть что-нибудь немудрящее, вроде глазуньи с салом или котлет покупных, пахнущих больше дроблеными сухарями, чем мясом. Варила лапшу с курятиной, но лапша приедалась скоро… Была между ними и близость, но тоже какая-то постная, бледная, молчаливая. От такой голова не кружится, сердце бешено не стучит. Что-то похожее на ужин в столовой перед закрытием, где наспех проглотишь «дежурное» чуть теплое блюдо.

И все же чем-то Клавдия Федоровна Погорельцеву нравилась. И успокаивала его мысль о том, что в ней еще дремлет, не пробудилась женщина…

Сергей Васильевич мало что знал о Клавдии Федоровне. Родилась на Чулыме, где-то близко от Пышкино. Семья простая, рабочая. В городе Клавдия Федоровна окончила медучилище, в институт поступать не решалась, осталась работать в той больнице, где проходила практику, и работала там прилежно, в чем Погорельцев сам убедился, когда лежал к постели прикованный, весь заштопанный, в гипсе. Были у Клавдии Федоровны два брата младше ее и сестра, еще школьница. А недавно она призналась ему, что о прошлом своем никогда не жалела, ни в чем не раскаивается, ничего объяснять не намерена, что было, то было, ей двадцать семь лет, мужчин она ставит невысоко, не то чтобы презирает их, а… Погорельцев из этого сделал вывод, что Клавдия Федоровна на мужской род обижена, допытываться не стал — не в его это было характере, но покивал задумчиво, слушая ее речи, пожал ей руку. Глаза у нее увлажнились, пальцы дрогнули. Она глядела на него молчаливым и благодарным взглядом.

В тот день они у пруда развели маленький костерок, накидали в огонь старых сосновых шишек. Дым тянулся белесый, с приятным запахом смолки. Он обнял ее, привлек к себе. И сказал:

— А почему бы нам не пожениться? Сойтись мы уже сошлись, осталось поставить росписи.

— Ты так считаешь? — Мелькнула улыбка на пухлых губах, вскинулись брови, и она тут же, как обычно, потупилась.

— Ну в самом деле! Мы давно не чужие. — Сергей Васильевич поцеловал ее щеки, приник к губам. Они не разжались в ответ, и взгляд был бесстрастным.