Я подписал заявление и решил сам отнести его Ванде.

— Почему вы один? — спросила меня Капралова, как только я переступил порог ее кабинета.

— Вот, — я положил заявление на стол.

Она нахмурила брови и покачала головой:

— И вы подписали…

Я промолчал.

— А я не подпишу, — сказала Ванда.

Вернувшись в кабинет, пришлось распределить программы Кайсиной между другими методистами и заткнуть дыры в расписании ее занятий. Больше всех ворчал Агарев. Его волнительная заботливость за судьбу коллеги тут же улетучилась.

— Ничего себе… Она где-то там прохлаждается, а нам за нее работать… — ворчал он.

Чаще всего я обедал в столовой. Готовили там очень однообразно и невкусно, но деваться было некуда, до дома далеко, да и, собственно, обед в моей обители меня не ждал — там я только завтракал и ужинал. Не то чтобы я ленился готовить, но, учитывая неудобства из-за отсутствия кухни, старался максимально упростить этот процесс. А ведь я любил поесть — не в смысле набить брюхо, но поесть именно вкусно и разнообразно. Ну не мог я есть неделю одни и те же щи… Не мог.

Максим Петрович всегда обедал дома. Петя и Варя — еще совсем глупые в смысле режима питания; пытаясь экономить, они чаще брали с собой какие-то перекусы на работу. Таня и Рита бывали в столовой через раз, и то только вместе; мы тогда садились втроем за столик и вполне душевно проводили обеденный перерыв.

В четверг мы сидели с Таней за столиком вдвоем, такое впервые случилось, ведь без Риты она никогда не ходила сюда обедать. «Вчера не захотелось готовить», — объяснила она.

Мы молча ели сырный суп-пюре, которому явно не хватало густоты, надеясь, что овощное рагу и печеночные оладьи окажутся вкуснее. Я думал о Рите, и наверняка Таня тоже о ней думала, потому что через некоторое время она сказала мне:

— Знаете, Егор Степанович, я очень волнуюсь за Ритку. Я даже плохо спала ночью — никак не могу уснуть, и такое беспокойство — просто места себе не нахожу.

— Понимаю. Это все как-то странно, — согласился я.

— И самое главное, это не похоже на нее. Она, конечно, немного летящая и чуть авантюрная, но не до такой же степени. У меня все не выходит из головы ее голос, когда она звонила мне тогда, поздно вечером в понедельник, — заплаканный и дрожащий. И еще… В последние, может, месяца два она стала закрытой, как будто что-то скрывает. Это от меня закрытой, которая — могила, которая всегда, извините, вытирала ей сопли, когда ее бросал очередной ухажер. Ох, невезучая она какая-то…

Я подумал о том, что эта Ритка, у которой была такая бурная личная жизнь, в свою очередь, наверняка сожалела о такой невезучей и одинокой Таньке.

— Егор Степанович, я тут кое-что хочу предложить сделать. Не знаю, как вы к этому отнесетесь, правда… Я хочу обратиться к нашей Эльвире.

Не видя связь между исчезновением Риты и руководителем музея, я вопросительно посмотрел на свою собеседницу.

— Ну, она ведь гадает и все такое… — пояснила Таня. — К ней многие во Дворце бегают. Я хочу, чтобы она разложила и на Ритку, только я ее немного побаиваюсь, мы с ней мало общаемся. Давайте вместе к ней подойдем.

Пышнотелую, молчаливую, но, когда было нужно, очень громко ругающуюся Эльвиру Толмачеву все немного побаивались. Ее взгляд мертвой хваткой мог впиваться в визави, сверлил и скручивал в трубочку. Такое облучение было неприятным, и неудивительно, что все держались от нее на расстоянии. Даже Капралова старалась с ней не связываться, то есть однажды она, пытаясь нажать на Эльвиру, получила такой мощный отпор, что теперь выбрала тактику дружбы. А Эльвира, смекнув, что из этого можно извлечь немалую выгоду в виде премий и всяческих поблажек, со временем сделалась для Ванды лучшей подругой. Они вместе ездили в рестораны и на пляж, устраивали совместные походы по магазинам, посещали одну и ту же парикмахершу и маникюршу. Эльвира не вылезала из рабочего кабинета Ванды, которая с ней советовалась по многим вопросам, перед тем как принять решение. И, конечно, Эльвира часто раскладывала для нее карты, чем окончательно привязала к себе, парализовав волю и остатки здравого смысла.

— Я не уверен, что стоит обращаться к Эльвире, ведь все это тут же станет известно Ванде. Надо ли ее погружать в эти дела? Не сделаем ли мы только хуже Рите? — сказал я.

Таня с жаром принялась возражать:

— Но ведь тут вопрос может быть очень серьезный!

— А вы так уверены, что Эльвира даст достоверную информацию?

— Нет, но все же…

Я пожал плечами. Не могу сказать про себя, что не верю в эти вещи, даже напротив… Но именно поэтому мое отношение было очень настороженным. Если бы я был каким-то другим, то не оказался бы здесь, не искал бы загадочную тетрадь бывшего начальника методотдела. А ведь тетрадь могла быть вовсе никакой не загадочной, а самой обыкновенной, и я прекрасно понимал, что ее исключительность полностью связана с моими видениями и снами, которые я так тщательно оберегал от постороннего взгляда. Таня… Знала бы она, знали бы все другие, насколько я порой ощущал себя иным по отношению к этому проявленному миру…

— Егор Степанович, пожалуйста! Вы сходите со мной к Толмачевой? Я вас очень прошу! — настаивала на своем Таня.

«Какая все же ты трусиха», — подумал я и сдался:

— Ок. Ну, давайте сходим.

— Когда? Сегодня в конце рабочего дня, да?

— Зачем же ждать? Сейчас после столовой сразу и зайдем.

Музей занимал значительную часть Дворца, распространившись своими залами на два этажа. Внизу размещались два связанных друг с другом зала природного краеведения, заставленные различными минералами, морскими раковинами, чучелами животных и птиц, рельефными картами, рисунками, фотографиями и всякой другой всячиной. Эта часть музея мне не нравилась, возможно, из-за того, что оформление экспозиции явно устарело и подача информации не вдохновляла на собственные натуралистические экзерсисы.