А особенно хорошо знают это полицейские.

В то самое время, когда труп Эйлин Гленнон раздевали, обмеряли и подвергали вскрытию, наркомана по имени Майкл Пайн допрашивали в дежурке детективов Восемьдесят седьмого полицейского участка. Допрос проводил полицейский, которого звали Хол Уиллис и который в ситуации, когда он мог либо задержать наркомана, либо оставить его в покое, обычно предпочитал оставить несчастного в покое. Очень много написано и сказано о психологии наркоманов, но Хол Уиллис не был психологом. Он был самым обыкновенным полицейским. При том еще очень дисциплинированным полицейским, который в совершенстве изучил дзюдо, поскольку он отлично знал, что рост его всего пять футов и восемь дюймов, а также потому, что еще в самом раннем возрасте понял, что рослые парни любят толкать маленьких, но что они это делают только пока маленькие не научатся толкаться как следует в ответ. Дзюдо – это точная наука и требует большой внутренней дисциплины. Наркомания же, с точки зрения Уиллиса, это в первую очередь полное отсутствие дисциплины. Он не любил наркоманов, но главным образом именно потому, что с его точки зрения им совсем не обязательно было быть наркоманами. Он, например, ни на секунду не сомневался в том, что если бы его каким-то образом приучили к героину, то от этого порока он избавился бы в течение недели. Он просто заперся бы в комнате и пусть даже выблевал бы там все свои потроха, но от порока несомненно бы избавился. Дисциплина – вот в чем дело. Нельзя сказать, чтобы он относился к наркоманам с какой-то особой ненавистью, просто он считал их людьми полностью утратившими над собой контроль, а утрата над собой контроля, в глазах Уиллиса, просто непростительна.

– Ты знал Ла-Скалу, да? – спрашивал он сейчас Пайна.

– Ага, – ответил Пайн. Он проговорил это поспешно и очень вежливо. Никакого вызова, но, правда, и без особого энтузиазма. Это “ага” прозвучало коротко, как удар по столу костяшками пальцев.

– И давно его знал?

– Да.

– Как давно?

– Два года.

– И все эти два года он был наркоманом?

– Ага.

– Ты знаешь, что он умер?

– Ага.

– И что ты об этом думаешь?

Пайн пожал плечами. Ему было двадцать три года, это был белокурый и голубоглазый юноша, глаза которого, казалось, были распахнуты в окружающий мир, что в значительной степени объяснялось тем, что незадолго до того как его взяли, он сделал себе очередной укол. Расширенные в результате этого зрачки придавали его взгляду особое выражение, которое только подчеркивали темные болезненные круги под глазами, оттенявшие белизну и яркость его белков.

– Кто-нибудь имел на него зуб? – спросил Уиллис.

– Нет.

– Ты уверен в этом?

– Ага.

– Кто поставлял ему снежок?

Пайн не ответил.

– Я задал тебе вопрос. Ты знаешь, кто был его толкачом?

– Нет.

– Врешь, – сказал Уиллис. – Он скорее всего брал зелье у того же, у кого берешь его ты. Пайн снова промолчал.

– Ну, ладно, – сказал Уиллис, – можешь покрывать своего толкача. Нет, я просто этого понять не могу – вы же несете ему последние гроши. Ну и валяйте себе на здоровье. Пусть наживаются. Но вы еще стоите за него горой, чтобы он мог себе спокойно и впредь вытягивать из вас все соки. Я спрашиваю тебя, идиот, кто у него толкач?

Пайн продолжал хранить молчание.

– Ну, ладно. Должен был ему Ла-Скала какие-нибудь деньги?

– Нет.

– Ты уверен в этом?

– Вы же – полицейский, – сказал Пайн. – Вам и так все хорошо известно – и как наживаются толкачи, и все такое прочее, правда? В таком случае вам наверняка должно быть известно и то, что работают они только под наличные. Нет. Тони ничего не должен был своему контакту.

– А как ты сам думаешь, кто мог его убить?

– Не имею ни малейшего представления.

– Ты сейчас сильно под кайфом?

– Нет, чуть-чуть, ничего особенного, – ответил Пайн.

– Когда кольнулся в последний раз?

– Примерно – час назад.

– Так кто же тебе поставляет снежок, а, Пайн?

– Да бросьте вы! Вы же сами должны понимать, – сказал Пайн. – Кому могло понадобиться вдруг убивать такого парня, как Тони, ну, кому? Его толкачу, да? Но это же и вовсе глупо, так ведь? Никто же не убивает своего клиента, зачем?

– А сильно успел втянуться Тони?

– Он давно уже был втянут с головой, если не больше.

– И сколько он тратил каждый день?

– Долларов двадцать пять-тридцать, а может – и больше. Не знаю. Но сколько бы он там ни тратил, его толкачу не было никакого смысла убивать его. Ну посудите сами, зачем ему это? – Пайн горько улыбнулся. – Толкачи просто надышаться не могут на нас, на хроников, неужто вам это до сих пор не понятно?

– Ну, ладно, пусть они вас любят всей душой, – сухо согласился Уиллис. – Ну и целуйтесь с ними. Хорошо, а теперь расскажи мне все, что ты знаешь о Ла-Скала. Сколько ему лет?

– Он примерно моего возраста – года двадцать три, двадцать четыре.

– Женат? Холост?

– Холост.

– Родители живы?

– Думаю, что живы. Но живут они не здесь.

– А где?

– На западном побережье, кажется. Мне помнится, что – отец его связан с кино.

– Как это понять – связан с кино? Что, отец Ла-Скалы – кинозвезда?

– Вот-вот, звезда, точно такая же как и мой отец, – сказал Пайн. – Ведь мой папаша – сам Кэри Грант, вы что – до сих пор этого не знали?

– Ладно, не умничай тут, – сказал Уиллис. – Так кто же его отец, чем он занимается?

– Работает там кем-то в съемочной группе. Таскает аппаратуру, стоит на подхвате. Куда пошлют.

– Он уже знает о смерти своего сына?

– Сомневаюсь. В Лос-Анджелесе никто не читает газет.

– А это еще, черт побери, ты откуда знаешь?

– Я уже успел побывать на Западе.

– Заехал туда по пути в Мексику, куда ездил за партией товара?

– Какая разница – по пути или не по пути? Главное, что я побывал на Западе и что в Лос-Анджелесе никто не читает газет. Единственное, чем в Лос-Анджелесе занимаются всерьез – это жалобы на смог и заботы о том, чтобы не упустить того момента, когда Лана Тернер остановится в своем лимузине перед светофором. Вот, и все их занятия.