– Хорошо, теперь я пойду спать, – шепнул он сестре.

Его кровь стучала оглушительно. Не глядя на тетю и на сестру милосердия, он вышел твердой походкой. Тетя говорила что-то. Он побежал по коридору, хлопнул дверью и запер ее на замок. Он долго стоял посреди комнаты, окаменелый, холодный, со сжатыми кулаками.

– Я ненавижу их, я ненавижу их! – громко закричал он. Потом, сдерживая сухие рыдания, погасил свет и скользнул в кровать, на холодную как лед простыню.

– У вас столько дела и хлопот, мадам, – говорит Эмиль певучим голосом, – что вам необходимо завести помощника в лавке.

– Знаю… Я убиваю себя работой. Я знаю, – вздыхала мадам Риго, сидя за кассой.

Эмиль долго молчал, глядя на большой кусок вестфальской ветчины, лежавший на мраморной доске около его локтя. Потом застенчиво сказал:

– Такая женщина, как вы, такая красивая женщина, как вы, мадам Риго, никогда не останется без друзей.

– Ah ca… Я слишком много пережила… Я больше никому не верю. Все мужчины – грубые животные, а женщины… О, с женщинами я совсем не сближаюсь.

– История и литература… – начал Эмиль.

Задребезжал дверной колокольчик. Мужчина и женщина вошли в лавку. У нее были желтые волосы и шляпа, напоминающая цветочную клумбу.

– Только не будь расточителен, Билли, – говорила она.

– Но, Нора, должны же мы что-нибудь поесть. В субботу у меня будут деньги.

– Ничего у тебя не будет, если ты не бросишь играть.

– Ах, отстань, ради бога. Возьмем ливерной колбасы. Кажется, холодная индейка хороша.

– Поросенок, – проворковала желтоволосая девица.

– Отстань от меня, я возьму индейку.

– Да, сэр, индейка очень хорошая. Есть прекрасные цыплята, еще совсем горячие. Emile, mon ami, cherchez moi un de ces petits poulets dans la cuisine.

Мадам Риго говорила точно оракул, неподвижно восседая на своей табуретке за кассой. Мужчина обмахивался широкополой соломенной шляпой с клетчатой лентой.

– Жарко сегодня, – сказала мадам Риго.

– И как еще!.. Знаешь, Нора, лучше было бы поехать на Кони-Айленд, чем задыхаться в городе.

– Билли, ты же знаешь очень хорошо, почему мы не можем поехать.

– Довольно тебе хныкать. Я же тебе говорю: в субботу все будет в порядке!

– История и литература… – продолжил Эмиль, когда покупатели ушли, унося цыпленка и оставив мадам Риго полдоллара серебром; она тут же заперла его в кассу. – История и литература учат нас, что бывает дружба… что иногда встречается любовь, достойная доверия…

– История и литература, – смеясь, пробурчала мадам Риго, – хорошая штука.

– Но разве вы никогда не чувствовали себя одинокой в этом большом чужом городе? Так все тяжело! Женщины глядят вам в карман, а не в сердце. Я не могу это больше выносить.

Широкие плечи и толстые груди мадам Риго заколыхались от смеха. Ее корсет затрещал, когда она, смеясь, поднялась с табурета.

– Эмиль, вы красивый малый, и притом вы настойчивы. Вы далеко пойдете… Но я никогда не отдам себя снова во власть мужчины. Я слишком много страдала. Никогда – даже если бы вы пришли ко мне с пятью тысячами долларов.

– Вы очень жестокая женщина!

Мадам Риго снова засмеялась:

– Пойдемте, вы мне поможете закрыть магазин.

Тихое, солнечное воскресенье висело над городом. Болдуин сидел в своем бюро без пиджака, читая юридический справочник в кожаном переплете. Изредка он делал на листке заметки твердым, размашистым почерком. В знойной тишине громко прозвонил телефон. Он дочитал параграф и снял трубку.

– Да, я один. Если хотите, зайдите. – Он повесил трубку. – Будь ты проклята! – пробормотал он сквозь зубы.

Нелли вошла, не постучавшись. Он шагал взад и вперед перед окном.

– Привет, Нелли, – сказал он, не поднимая глаз.

Она стояла, глядя на него:

– Слушай, Джордж, так не может продолжаться.

– Почему нет?

– Мне тяжело все время притворяться и обманывать.

– Ведь никто же ни о чем не догадывается – так?

– О, конечно нет.

Она подошла к нему и поправила ему галстук. Он нежно поцеловал ее в губы. На ней было красновато-лиловое платье с воланами и голубой зонтик в руке.

– Как дела, Джордж?

– Чудесно! Знаешь, ты принесла мне счастье. Я получил массу хороших дел и завязал очень ценные знакомства.

– Зато мне это принесло мало счастья. Я не решилась даже пойти на исповедь. Священник подумает, что я стала язычницей.

– Как поживает Гэс?

– Носится со своими планами. Можно подумать, что он заработал эти деньги, – так он ими гордится.

– Послушай, Нелли… а что, если ты бросишь Гэса и станешь жить со мной? Ты могла бы развестись с ним, и мы бы обвенчались. Тогда все было бы в порядке.