Каким образом, я не знаю, но едва отец увидел девочку, она подняла взгляд и чары немоты пали.

– Иисус умер, - проговорила она отрешенно и печально, но с полным спокойствием.
– Он умер, - повторила она.
– Он пришел слишком рано; и некому было о нем позаботиться, и он умер - умер - умер!

Но, при последних словах, застывший комок агонии поддался; родник сердца ее переполнился, забил и хлынул через край, и последнее слово прозвучало не то рыданием, не то исступленным возгласом беспросветного отчаяния и утраты.

Элис метнулась вперед и ласково отобрала у девочки мертвого младенца. В то же мгновение отец подхватил маленькую мать на руки и привлек ее к груди. Девочка обвила ручонками его шею, склонила головку ему на плечо, и мистер Гриторекс унес ее из комнаты - рыдавшую горько и отчаянно, однако уже немножко утешенную.

– Нет, Фоси, нет!
– услышали слуги.
– Иисус вовсе не умер, благодарение Господу! Это всего лишь твой маленький братик: в нем было слишком мало жизни, и он вернулся назад, к Богу, чтобы попросить побольше.

Плача, женщины сошли вниз. Элис все еще заливалась слезами, когда в дом вошел Джон Джефсон. Позабыв о собственных несчастьях под впечатлением увиденного, она бросилась ему на грудь и разрыдалась.

Джон оцепенел от изумления.

– Господи, да это и впрямь Рождество!
– выдохнул он наконец.

– Ох, Джон!
– воскликнула Элис, высвобождаясь из его объятий.
– Я и позабыла! Ты со мной теперь и разговаривать не станешь, Джон! И не надо, Джон!

С этими словами она тихо вскрикнула и снова разрыдалась, закрыв лицо руками.

– Послушай, Элис!.. Ты ведь не вышла замуж, нет?
– изумился Джон, для которого существовало только одно непоправимое горе.

– Нет, Джон, и никогда не выйду; порядочный человек вроде тебя на такую несчастную, как я, дважды и не взглянет!

– И все-таки давай-ка поглядим еще разок!
– возразил Джон, отводя ее ладони от лица.
– Расскажи мне, что случилось, и ежели дело можно поправить, так я с утра до ночи стану работать, а тебя выручу, моя Элис!

– Дела ничем не поправишь, Джон, - отозвалась Элис, и готова была уже снова пуститься по волнам океана собственного горя, но, невзирая на ветер и прилив, то есть всхлипывания и слезы, она задержалась-таки у берега по его просьбе и поведала свою беду, не умолчав и о том, как отправилась к старшему из кузенов, унаследовавшему, благодаря их с братом несчастью, куда больше причитающейся ему доли, и "принялась унижаться", умоляя хоть самой малостью помочь ее брату, умирающему от чахотки, тот едва не приказал вытолкать ее за двери, клянясь, что знать не желает ни ее, ни брата, и утверждая, что ей должно быть стыдно являться в дом к порядочным людям.

– А мы-то еще детишками вместе куличики лепили!
– возмущенно закончила Элис.
– Ну вот, Джон!
– вот и вся тебе история, - добавила она. И что теперь?..

С этими словами она проникновенно, смиренно-вопрошающе заглянула в его честные глаза.

– Это все, Элис?
– переспросил он.

– Да, Джон; разве этого недостаточно?
– отозвалась она.

– Больше чем достаточно, - ответствовал Джон.
– Клянусь тебе, Элис, ты мне теперь в десять раз дороже, чем была, даже если бы ты вышла за меня с десятью тысячами в сумочке. Послушай, милая: никогда не видел тебя и вполовину такой пригожей, как сейчас!

– Но стыд-то какой, Джон!
– вздохнула Элис, понурив голову и тем самым скрывая радость, что сияла сквозь пелену горя.

– Это уж пусть твои отец и мать сами промеж себя улаживают. Не мое это дело. Благодарение Господу, мы поступим иначе. Когда же, девочка моя?

– Когда захочешь, Джон, - отвечала Элис задумчиво, не поднимая головы.

Высвободившись из чересчур крепких объятий, с которыми жених встретил ее согласие, девушка заметила:

– Думается мне, Джон, что деньги - нехорошая штука! Точно тебе говорю: едва я прослышала о богатстве, в меня словно бес вселился. Ты меня ненавидел, Джон? Скажи правду!

– Нет, Элис, хотя и всплакнул о тебе малость. Ты была вроде как одержимая.

– Я и была одержимая. Сдается мне, кабы у меня деньги-то не отобрали, я бы за тебя замуж ни за что не пошла, Джон. Подумать жутко, верно?

– Пожалуй, что и не пошла бы. Ну, конечно, нет! Как можно?
– неохотно признал Джефсон.

– Ах, Джон, не говори так, этого я не потерплю! Нечего меня оправдывать, а то я, чего доброго, опять зазнаюсь! Я - гадкая, чванливая дрянь, вот что я такое! А виной всему - только низменное тщеславие!

– Элис, помни, ты теперь моя; а уж что мое, то мое, и хулить мое достояние я не позволю! По мне, ты в два раза лучше, чем была прежде, и весь мир второго такого рождественского подарка мне не сделает - ни под каким видом, будь то даже коробка, доверху набита золотыми часами да ростбифом!

Когда мистер Гриторекс вернулся в спальню жены, рассчитывая застать ее спящей, как и оставил, он не на шутку встревожился, услышав, что от кровати доносятся тихие всхлипывания. Интонации или случайно оброненного слова, для ее ушей не предназначенного, хватило, чтобы открыть ей правду о ребенке.