Стеклянная дверь открывается, и я слышу голос отца:

— Добрый день.

Уставившись на небесно-голубой кафельный пол, я пытаюсь отыскать в памяти родительный падеж множественного числа, но ничего не нахожу. Мой разум пуст.

— Добрый? — отвечает мужской голос. — Был добрый, пока вы не пришли. Теперь же, когда я вас вижу, — великолепный.

Но его рокочущий смех разбивается об отцовское молчание.

— Чем могу служить? — угодливо спрашивает он.

— Мы пришли купить сладостей, чтобы отпраздновать моё выздоровление.

Я стою так близко, что чувствую, как вибрируют в отцовской груди слова, прежде чем выскочить и раствориться в воздухе.

— Что ж, в таком случае ничем не могу вам помочь, — заявляет он, роняя лопатку для торта и подходя ближе. Я чувствую запах жасмина.

Отец напрягается, но лишь на мгновение, после чего снова расслабляется.

— Дело в том, что я не могу продать вам сладостей, — добавляет тот. — Могу только подарить.

Вскинув глаза, я вижу его лицо и снова, как во время танца, начинаю задыхаться, хотя на сей раз твёрдо стою на ногах.

— Прекрасная кассата [14] , которая, конечно, очень понравится синьорине, — и он подмигивает, словно в детстве, когда дал мне попробовать рикотты на кончике ножа.

— Спасибо, пожалуй, нет, — отвечает отец. Его голос звучит спокойно, невозмутимо, как если бы мать спрашивала, хочет ли он ещё порцию пасты с баклажанами. Я вырываю руку и начинаю нервно хрустеть пальцами.

— Вы меня обидите, если откажетесь.

— У моей дочери несколько иные вкусы, — говорит отец. — Правда, Олива? Взгляни: чего ты хочешь?

Я принимаюсь разглядывать разноцветные кремовые пирожные на витрине и узнаю за ней руки, державшие меня за талию на празднике.

— Вы говорите, как человек современный, не следующий традициям, предоставляете дочери свободу выбора. Но, знаете, дочери не рассказывают отцам, что им нравится, а что нет. Может, они чего и хотят, да только из уважения к родителям сказать не могут.

— У нас с дочкой секретов нет, — упорствует отец. — Что она решит, то и ладно.

Патерно снимает с витрины торт: огромный, молочно-белый, как платье, которое я зарыла под оливой, искрящийся цукатами. А я не знаю, хочу его или нет. И есть ли у нас с отцом секреты. Редкие слова из словаря — знаю, как вышивать самые тонкие ткани, не оставляя дыр и затяжек, — знаю, как потрошить лягушек — знаю, даже латынь немного знаю, хотя и путаюсь в третьем склонении. Но больше о себе не знаю ничего.

— Дражайший синьор, — а тот явно не из терпеливых, — неужели мы хотим испортить такой великолепный день? Предложив вашей дочери подарок, а это, поверьте, для вас весьма выгодная сделка, я и слышать не желаю о благодарности. Тем более, что некоторым, к моему глубочайшему сожалению, слова благодарности неведомы. Так что послушайте моего совета: берите что дают и приятного вам воскресенья.

Заворачивая кассату в небесно-голубую бумагу с выписанным золочёными буквами названием кондитерской, отмеряя полметра шпагата, хватая ножницы и отрезая кусок, Патерно всё время косится на меня, поэтому я опускаю глаза. Но в тот момент, когда он достаёт ленту, во мне что-то взрывается. Отец протягивает руку — то ли чтобы принять подарок, то ли чтобы отказаться. А может, просто ждёт моего ответа.

— Олива, доченька, этот синьор считает, что сегодня нам к столу просто необходима кассата. Но я потому и привёл тебя в кондитерскую, чтобы ты выбрала на свой вкус, ни с кем не считаясь, — тут отец, обернувшись, распахивает стеклянную дверь, чтобы слышали и собравшиеся снаружи. Потом осторожно, кончиками пальцев, приподнимает мой подбородок. — В общем, решай, не бойся, потому что, по правде сказать, ты ещё никогда не ошибалась. Нравится тебе или нет?

Я вижу руки Патерно, по-прежнему сжимающие ножницы, будто он собирается меня проткнуть. Его губы растянуты в улыбке, но в глазах плещется ярость. Отец снова стискивает правой руку левую, как в тот вечер, после праздника. Ни внутри кондитерской, ни снаружи, на улице, никто не дышит. Слова вылетают из моих лёгких, поднимаются по горлу, вываливаются в рот, скользят по языку, но упираются в стиснутые зубы, и всё, что я могу, — это мотнуть головой.

— Видите? — спрашивает отец.

Патерно, глядя на меня, скрипит зубами, и я чувствую спазм внизу живота, как перед явлением маркиза. Сильную, ноющую боль, которую часто путают с удовольствием.

— Пойдём, па, — шепчу я, выскальзывая за дверь.

24.

Мы выходим из кондитерской с одним крохотным свёртком, который отец вешает на палец. Внутрь он велел положить миндальных пирожных, а после оставил на прилавке деньги, хотя тот к ним не притронулся.

На обратном пути пересуды слышнее: каждый ведь прекрасно знает, каким тоном нужно сказать, чтобы тебя услышали.

— Глядите-ка! Патерно его унижает, а он у Патерно сладости покупает!

— Покупает, говоришь? Да он их в подарок получил: везде выгоду найдёт!

— Нищенский, выходит, подарок: ты свёрток-то видел?

— Не подарок, а унижение!

— У Сальво Денаро кровь тараканья!

— Да если б кто мою дочку при всём честном народе поцеловал, я бы ему два пирога подарил, и размером бы не обидел!

Но отец головы не опускает, глаз под полями шляпы не прячет — напротив, громко приветствует каждого, называя по имени и фамилии. Кто-то отвечает, многие — нет. Я тоже больше не смотрю под ноги: вскидываю голову, даже не пытаясь ускорить шаг. Мы выбрали сладости на свой вкус, заплатили своими деньгами и от чужих людей подарков не принимали.