— Нос из дому показала — считай, пропала, — кивает дородная.

— Сегодня перед ним красуешься, завтра — конечно, у парня слюнки потекут, — добавляет тощая. — Сперва голову вскружила, а после от ворот поворот, вот он злость-то и вымещает. Нужно уметь себя в руках держать.

— На моей дочери греха нет, — вмешивается мать, прервав наконец молчание. — Олива только в том и виновата, что у неё достоинств многовато… и поклонников тоже, — добавляет она, с ехидной улыбкой поглядывая на Мену и Нору.

На этом разговор обрывается. В гостиной слышно лишь, как один за другим выскальзывают из материных пальцев засахаренные орешки, с глухим стуком падая на салфетку. Когда мы уходим, нас больше не приглашают читать розарий и не поручают шитья. Мать годами молча сидела на деревянной лавке, а сегодня всего из-за одной фразы потеряла свою лучшую клиентку. Это её подарок мне на свадьбу.

Мы под ручку идём к дому, а когда сворачиваем на грунтовку, видим, что навстречу, размахивая руками, бежит Козимино.

— Нам огород засолили! Мы с папой с рынка вернулись, глядь — всё водой залито.

— Боже милосердный! — отшатывается мать. — Что же это делается? Как?

— Мешок соли бросили в колодец, а после залили огород! — он опускает покрасневшие глаза, вытирает руки о штаны. — И ведь никто ничего не видел! В беде нас бросили!

34.

— В каком это смысле «отложить»? — вопит мать.

— Успокойся, Амалия, — пытается урезонить её Неллина, понижая голос.

— И узнать об этом я, конечно, должна вот так, прямо посреди рынка, за две недели до свадьбы?

— Но ведь новости совсем свежие, — оправдывается та. — Я сама только утром узнала. Колонна сообщили, что состояние баронессы ухудшилось. Стоит ли совмещать свадьбу с соборованием? Я как раз шла к вам домой, чтобы всё рассказать, но увидев тебя на улице…

Мать трёт глаза рукой, не в силах даже выругаться по-калабрийски: нехорошо, на людях-то.

— Он должен был сообщить нам лично. Как в наш дом на помолвку приезжал, так и сейчас должен был сам обо всём рассказать.

— Единственный сын, Амалия! Да он от материнской постели не отходит! — объясняет Неллина, уводя нас на пустынную улицу, подальше от толпы. Я тащу мать за руку, будто капризную девчонку.

— Он что, передумал? — спрашиваю. — Уже не хочет на мне жениться, да? Скажи мне правду, Нелла…

— Что ж ты говоришь такое, доченька! Несчастье у него, нам должно сочувствие проявить…

— Никак им про наш огород кто донёс? — вмешивается мать.

— Какой ещё огород? Не понимаю… — экономка недоумённо переводит взгляд с неё на меня и обратно.

— Да всё Сальво! Вечно в облаках витает! Пару недель назад по ошибке рассыпал соль вместо удобрений, ну, и загубил кое-что на корню. А люди-то у нас такие, сама знаешь: шьют-вышивают, из рассказа целый роман нашивают.

А я вспоминаю лицо отца, когда он бродил среди погибших растений. Только и осталось, что четыре хворостины да дохлые куры, сказала мать, едва мы вошли в дом. Плюс несколько лир, которые дала Шибетта: плата за желчный ответ после стольких лет глотания яда. Может, она решила, что отныне заботиться о нас станет Франко? Но теперь и эта колонна дала трещину.

— Ты что же, Амалия, считаешь, будто такую знатную семью может расстроить пара сгнивших помидоров на клочке земли размером с носовой платок? Бояться тут нечего, люди серьёзные. Да и Франко не из тех, кто из-за пары угроз от своего слова отказывается.

— Угроз? — мать закрывает лицо руками. — Что ты такое говоришь, Неллина? Кто ему угрожал?

— Не ври! Ничего я тебе такого не говорила! — визжит перепуганная экономка, вытаращив глаза. Потом, завидев в конце улицы священника, всплёскивает руками: — Прости, Амалия, мне бежать пора, дону Иньяцио обед готовить. Всё будет хорошо, ты только не волнуйся. И ты, Олива, тоже не переживай: свадьба не за горами, нужно просто немного потерпеть. Ты ещё так молода! Сколько тебе?

— Второго июля шестнадцать стукнет…

— Ровно через месяц? Умница какая! Дон Иньяцио, дон Иньяцио! — машет она священнику, делая знаки остановиться. Тот, ничего не подозревая, шагает ей навстречу, но увидев рядом нас с матерью, опускает глаза, и Неллина, успевшая перехватить его на полпути, поспешно уводит дона Иньяцио прочь.

Мы остаёмся одни.

— И ведь даже домой к нам не зашла, до того боится, — шепчет мать, качая головой, словно самой себе что-то доказывая. — Бедная моя доченька, — повторяет она, пока мы не уходим, — бедная доченька!