— Кто, я? Я? — Лилиана, надувшись, скрещивает на груди руки, потом, упершись в подлокотники, встаёт с кресла. Если она выйдет из комнаты, я останусь совсем одна.

— И-а! — реву я, скорчив рожу. Лилиана растерянно замирает. — Иа-иа! — повторяю я, встав посреди кровати на четвереньки. Она в замешательстве снова опускается в кресло. — Иа-иа-иа! — взревев ещё раз, я ковыляю к ней, по-ослиному мотая головой, и вижу в её взгляде неуверенность. Потом она резко отшатывается, будто я могу укусить. Тогда — иа-иа-иа-иа! — я вскакиваю с кровати и, натянув простыню на голову, принимаюсь скакать по комнате.

Лилиана, ухмыльнувшись, тоже вскакивает на ноги, хватает другую простыню, стаскивает с матраса и накидывает себе на плечи.

— Если я ослица, то ты трусливая овца: бе-е-е-е-е-е-е!

— А ты… А ты только и умеешь, что как лягушка квакать: ква-ква, ква-ква, ква-ква!

— Мууууу, — хохоча, гонится за мной Лилиана.

— Кулдык-кулдык, — отвечаю я, нахлобучив ей на голову подушку.

Мы носимся друг за другом по комнате, перебирая голоса всех зверей мира. Потом Лилиана вдруг вскидывает вверх кулак и провозглашает:

— Свобода, свобода: рано или поздно её добьётся каждое животное!

И мы, размахивая руками и скандируя этот лозунг, начинаем маршировать по комнате, пока, утомившись, не прыгаем с разбега на кровать и не валимся на голый матрас.

Слышны торопливые шаги, дверь распахивается, и мать обнаруживает нас запутавшимися в простынях.

— Это что же здесь происходит? Неужто зоосад открыли? — она всплёскивает руками, смотрит на меня и, довольно кивнув, понижает голос: — Выглядишь получше, Оли. А теперь давай-ка успокаивайся, там кое-кто хочет с тобой словечком перемолвиться.

53.

В нашей кухне Кало кажется ещё тщедушнее, чем на собрании в сарае для рыболовных сетей: будто у него разом все кости усохли. Меланхолично стянув очки, он протирает их платком, который достаёт из кармана брюк. Через стол на него глядят мои родители, но Козимино с ними нет.

— Рад видеть тебя в добром здравии, — говорит Кало своим тоненьким голоском. — Лилиана каждый день к тебе заходила узнать, не спал ли жар.

— Простите, что заставила беспокоиться, — отвечаю я, косясь на подругу, поддёргивающую повыше края выреза.

— Ты должна знать, что не одинока. Нас, Олива, может, и немного, но, если нужно, мы приходим друг другу на помощь.

Я сразу вспоминаю взгляды, провожавшие нас, когда мы шли через залитую солнцем площадь, и прикусываю нижнюю губу.

— Я как раз говорил твоим родителям, что, будучи в последний раз в Неаполе на партийном съезде, имел счастье познакомиться с товарищем, которая курирует женские вопросы…

— Для этого у Оливы мама есть, — грубо перебивает мать.

— О, разумеется, в этом и сомнений быть не может, — мягко отвечает он. — Я лишь прошу вас оказать мне любезность пару минут меня послушать, а потом сможете высказать все свои самые отчаянные соображения.

Она заламывает руки и, отвернувшись, глядит в окно на заросший огород.

— Итак, прежде чем нанести вам визит, я взял на себя смелость связаться с этой женщиной, товарищем Маддаленой Крискуоло, так её зовут, и объяснить ей суть вашего дела. Она, в свою очередь, заверила меня, что поможет вам найти адвоката, специализирующегося в нужной области.

— Послушай, Антонино, — вмешивается отец. — Спасибо, что проявил заинтересованность, но, сам видишь, сию минуту денег у нас на это нет.

— Об этом не беспокойся, Сальво, — отвечает Кало и, убедившись наконец, что линзы чистые, столь же меланхолично водружает очки на нос. — Платить ничего не придётся.

— Так значит, этот синьор чего другого от нас захочет, — подозрительно замечает мать. — Иначе зачем бы ему утруждаться, стараясь забесплатно?

— Да потому что он за правду стоит.

— На голой правде далеко не уедешь, — вздыхая, возражает мать.

Только Кало и глазом не ведёт: совсем как на собраниях, когда, почёсывая редкую поросль на подбородке, молча выслушивал мнение каждого.

— Девушек, у которых хватает смелости заявить о пережитом насилии, крайне мало, и знаете, что тому виной? Страх, стыд, невежество! Многие считают, что нужно любой ценой избежать скандала, и вместо того, чтобы осудить насильника, обрекают собственную дочь до самой смерти терпеть брак со собственным мучителем. Другие и вовсе подстерегут похитителя, понаделают ему при помощи ружья дырок в голове, после чего их ненадолго отправят за решётку, а затем снова выпустят на свободу, поскольку мотивом преступления, видите ли, была попранная честь их дочери! Эти законы — порождение прежнего образа мыслей, они годились для наших бабушек и дедушек, но никак не для наших дочерей. Правду говорят: от одного ореха в мешке шуму не будет, но если орехов много… Иначе ситуацию не изменить.