Я касаюсь кончиками пальцев корешков: мне ведь так нравилось носить чёрный халатик, ходить с Лилианой в школу, слушать учителей, потом возвращаться домой и, устроившись за столом, в абсолютной тишине делать уроки… Может, возьмись я за учёбу, дни опять разделились бы на часы, а недели — на дни? Тогда, глядишь, и моё заточение кончилось бы раньше.

— Не знаю, справлюсь ли, — честно признаюсь я.

— Так ведь и я не знала, справлюсь ли с тем, за что бралась, — улыбается она, обнажая ровные белые зубы. — Когда мне было двадцать, нам с группой товарищей взбрело в голову организовать специальные поезда, чтобы отправить голодающих детей Юга в семьи на Севере. Знаешь, что тогда говорили люди? Мол, мы, коммунисты, детей едим! А мы несмотря ни на что гнули своё, и очень многие женщины в конце концов доверились нам, отдав своих детей.

— Не хотите миндального молока с мятой, доктор [21] ? — заглядывает в дверь мать.

— Спасибо, Амалия, с удовольствием, — Маддалена встаёт, и мы возвращаемся в кухню. — Только я не доктор.

— Но я же видела книги…

— В университет я не пошла, — объясняет она. — Закончила училище и теперь работаю с детьми

— А я думала, политикой занимаетесь, — удивляется мать.

— Все мы так или иначе занимаемся политикой. Политика повсюду: она в том, какой выбор мы делаем, на что готовы или не готовы ради себя и ради других…

Мама выставляет на стол три стакана, наливает из бутылки непрозрачной жидкости, разводит водой.

— Для других, понятно, легче стараться, коли в большом городе живёшь да работа хорошая, чтоб не гадать по утрам, чем обедать-ужинать будешь, — ворчит мать, громко звеня ложкой, и прикрывает глаза, словно пытаясь вспомнить какой-то давний образ. — Я ведь тоже в большом городе родилась, там и выросла. Когда Сальво встретила, лишь немногим старше Оливы была, и вмиг голову потеряла, решилась ехать с ним в это его захолустье, — она оглядывается вокруг и продолжает: — Мы втихую сбежали, родители-то мои о свадьбе и слышать не хотели. Двадцать лет назад у парней да девчонок выбора не было: фуитина — и вся недолга. Не то, что сейчас… — мать, коротко смерив меня взглядом, ставит под каждый стакан блюдце. — Законы, что для тех времён хороши были, нынче ничего уж значат: такие дела творятся, что святым за убийц расплачиваться приходится, — сорвав пару листочков с кустика на подоконнике, она споласкивает их под краном, и по кухне разносится запах мяты. — Я-то замуж по любви вышла, без приданого, без выкупа, и сразу дети пошли: сперва Фортуната, а через четыре года и Олива с Козимино. Как тут о других хлопотать, ежели у тебя своих детей трое? На них-то едва-едва сил хватает. Вы правильно сделали, что замуж не пошли, свободной остались, — она снова звенит ложкой и смотрит, как тонут в молочной белизне листья мяты.

Маддалена подносит питьё к губам, делает глоток.

— Вообще-то у меня есть дочь, чуть постарше Оливы, — отвечает она и снова ставит стакан на блюдце. Мать переводит взгляд на её руку в поисках кольца, но Маддалена, заметив это, сжимает пальцы в кулак. — Я забеременела в восемнадцать, будущий отец сказал, что знать ничего не знает, что ребёнок не от него.

Мать убирает бутылку миндального молока обратно в шкаф и подсаживается ближе.

— А я подумала: так даже лучше, сама воспитаю. На время беременности уехала к тётке в деревню, поскольку мой отец не хотел, чтобы всё открылось. Я чувствовала, как она растёт меня внутри, и представляла какой будет её жизнь.

— И что потом? — спрашивает мать, протягивая руку к стакану.

— У меня отняли её сразу после рождения, увезли и отдали на усыновление в семью, которая давно хотела завести ребёнка, но всё не могла.

Повисшую в кухне тишину нарушает звук разбитого стекла. Мать, видя, как растекается по скатерти белая лужа, хватается за сердце,

— Вот ведь кляча косорукая! — вскрикивает она и со слезами на глазах бежит за тряпкой.

Мы с Маддаленой, тоже поднявшись из-за стола, помогаем собрать осколки.

— Простите, мне так жаль, — повторяет мать, заламывая руки, потом начинает отмахиваться: мол, садитесь, сама справлюсь. Но Маддалена, будто не слыша, снова и снова вытаскивает из тягучей жидкости битое стекло.

— В женском кругу принято помогать друг другу, — уверяет она. — У каждой свои бедки.

Мы в шесть рук шарим по скатерти, и через пару минут осколков как ни бывало.

— В общем, когда Антонино Кало рассказал мне твою историю, — продолжает Маддалена, снова усевшись за стол, — мне захотелось встретиться с тобой хотя бы ради того, чтобы сказать: не нужно бояться. История любой женщины — это история каждой из нас. После того, как у меня забрали дочь, я ещё больше года прожила с тёткой в деревне: никого не хотела видеть, думала, что виновата во всём сама, что отныне моя жизнь кончена…

— И что же, Вам удалось её вернуть? — спрашивает мать, чьё лицо по-прежнему багровеет от стыда.

— После долгих поисков мне удалось обнаружить семью, которая приняла мою девочку. Хорошие люди, дали ей образование: она сейчас изучает математику в университете. Однажды я дождалась её у входа на факультет. Дочь вышла в окружении друзей и подруг, и мне вдруг на какое-то мгновение удалось поймать её взгляд. Она тут же бросила своих спутников, направилась ко мне, и я почувствовала себя совершенно так же, как двадцать лет назад, когда моя малышка впервые пошевелилась у меня в животе. Мы спешили навстречу друг другу, но в последний момент она пронеслась мимо, бросившись в объятия своего жениха, который приехал её забрать и, как оказалось, шёл прямо за мной.

— И Вы ничего ей не сказали? — спрашиваю я, растирая похолодевшие пальцы.

— Нет, зато она без единого слова рассказала мне всё, что я хотела знать: что она красива, здорова, счастлива, что у неё есть множество друзей и крепкие руки, всегда готовые её поддержать. Именно этого я для неё хотела, и так ли важно, кто ей это дал? Чего ещё мы можем просить для наших детей, как не возможности в один прекрасный день промчаться мимо нас, даже не заметив, и идти своим путём? — вздыхает Маддалена, явно обращаясь к матери. Но та в ответ лишь качает головой и, закатив глаза, зажимает рот рукой, словно пытаясь удержать слова, которые рвутся наружу.