С моря тянет лёгким ветерком, и по спине вдруг бежит холодок.

— А вот и ошибаешься, Лия. Я больше всего в жизни хотела быть такой же, как мои одноклассницы. Что угодно бы отдала, лишь бы от них не отличаться!

Лия бросает мотать кассету и, отведя чёлку с глаз, с изумлением смотрит на меня. Она не похожа ни на родителей, ни на кого-либо из нас: у неё особенная, своя собственная красота.

— Но ведь ты всегда была для меня примером… — разочарованно признаётся она. — Ты была бунтаркой!

Я отбираю у неё аудиокассету и принимаюсь крутить сама.

— Знаешь, сколько раз мне хотелось сделать то же самое и со своей жизнью? Перемотать плёнку, чтобы всё началось сначала, только совсем по-другому?

— Хочешь сказать, ты об этом жалеешь? — бормочет Лия, терзая спрятавшийся под чёлкой прыщик.

— «Нет» бывают разные: одни не стоят тебе ничего, другие, напротив, обходятся слишком дорого. Мне пришлось заплатить по полной, и моя семья заплатила вместе со мной. Я долгое время чувствовала себя одинокой, осуждённой, даже виноватой, но сегодня знаю, что была права и всё случилось так, как должно было. Но то я, а истории у каждого свои — почти как музыка, — я, улыбнувшись, отдаю ей кассету. — Вот ты, к примеру, какую музыку слушаешь?

Лия, прикусив ноготь, молчит, словно думает о чём-то совсем другом, потом её губы чуть расходятся, позволяя мельком заметить металлические скобки на зубах.

— Вот, один мой друг для меня записал, — она вставляет кассету в плеер и, нажав красную кнопку, протягивает мне наушники.

— Что ещё за друг такой? Нравится он тебе? — спрашиваю я, услышав романтическую мелодию на английском.

Лия разводит руками:

— Пока даже не знаю, — и, вскинув бровь, добавляет: — Так сразу ведь не поймёшь, время нужно…

— Да ладно, ты покраснела! Это твой парень! — ехидничаю я.

— Ну тётечка, что ты такое говоришь! Мне всего пятнадцать!

Когда закрывается дверь, а голоса и смех на лестнице стихают, уже совсем поздно.

— Давай спать, — предлагает Саро, — а завтра, никуда не торопясь, приберёмся.

Квартира вверх дном, но один разок даже такой разгром можно потерпеть.

— Сейчас приду, — киваю я и слышу, как его шаги удаляются в направлении спальни. Собрав со стола тарелки, составляю их стопкой, уношу на кухню, потом перехожу к бокалам и приборам. Наконец стягиваю скатерть, скручиваю узлом. Не оставляй на столе ни крошки, не то покойники придут, говорила мама. Да уж лучше покойники, чем живые, отвечал на это ты, па.

Когда каждая вещь занимает положенное ей место, я выхожу на балкон, сажусь там, где всего пару часов назад сидела Лия, открываю газету, купленную с утра в киоске, и читаю: «Отменены статьи 544 и 587 Уголовного кодекса, Италия прощается с браком в качестве компенсации и убийством из соображений чести». Короткий абзац, всего в несколько строк, в котором выделяются слова: варварство, кодекс Рокко [29] , модернизация, убийство, Юг, свадьба. И ниже, среди фамилий депутатов, поддержавших законопроект: Лилиана Кало, Коммунистическая партия.

Перегнувшись через перила, я смотрю, не горит ли у донны Кармелины свет, и только теперь вспоминаю про конверт, который впопыхах сунула в сумку. Возвращаюсь в дом, оставив балконную дверь нараспашку: пусть комнаты протянет ветерком с моря. Саро уже спит. Я выключаю свет и возвращаюсь в столовую.

На конверте — только моё имя и адрес, написанные знакомым почерком. Схватив с письменного стола канцелярский нож, я вспарываю бумагу и обнаруживаю внутри карточку в четверть листа: пустые поля, чёрно-белое изображение посередине. В сумраке мне нужна пара секунд, чтобы вглядеться, и вот она перед мной: смуглая девчушка с глазами-маслинами, растрёпанными волосами, разодранными коленками и сердитым выражением лица. Переворачиваю и вижу надпись: «Я сдержала данное ей обещание. Лилиана».

Я смотрю на фотографию, словно гляжусь в зеркало, где я — всё ещё девчонка, которая носится взапуски, знает тайные формы облаков и ищет ответа в лепестках ромашки.

Любит, не любит.

Любит, не любит.

Любит.