— Все умирают, майн кинд [13] , — сказал Риклин и медленно обвел взглядом лица присутствующих. Его взор остановился на кудрявой портнихе, стоявшей неподалеку от нас и нервно терзавшей ветку розмарина.

— Все умирают, — повторил Риклин громче, и я испугался, что люди вокруг услышат его.

Тайком откусив от плитки диабетического шоколада, он продолжил:

— Но к нам они поступают каждый день малыми порциями. Он там наверху, — Риклин указал глазами на небо, — знает, что мы не можем похоронить сразу всех.

Я спросил, как умер Ледер, и Риклин с посерьезневшим лицом заявил, что я задаю вопросы, не подобающие молодому человеку, который лишь недавно стал бар мицва [14] .

— И вообще, — добавил он, — матери, и твоя мать в первую очередь, считают, что подросткам твоих лет не следует присутствовать на похоронах.

Портниха с густыми светлыми локонами неспешно приблизилась к нам.

— Госпожа Шехтер, угодно ли кусочек шоколаду? — поинтересовался Риклин у дамы, но та, покачав головой, ответила, что находит постыдным и неуважительным есть на похоронах. Риклин с усмешкой признался, что он давно бы уже умер с голоду, если бы следовал строгим правилам госпожи Шехтер.

В низком дверном проеме помещения, предназначенного для омовения покойников, появился мужчина в рубашке с закатанными рукавами, и Риклин, хлопнув меня по плечу, исчез вместе с ним за дверью. Несколько минут спустя из этой же двери вынесли закутанное в талит [15] тело. Вздувшийся живот покойного на миг заставил меня подумать, что это не Ледер, — тот был при жизни человеком тщедушным.

Под складками пожелтевшего талита угадывались контуры мертвого тела. Мне хотелось взглянуть на его лицо, но я отвел глаза. Даже и годы спустя, когда я дни и ночи проводил среди сладковатых запахов смерти и смотрел на неприкрытые, залитые кровью и измазанные рвотой человеческие лица, мне становилось дурно, едва лишь я вспоминал тот иерусалимский полдень и аккуратно прикрытое тело Ледера на Русском подворье.

По группе собравшихся прокатилось легкое движение, и из нее вышел степенный, исполненный собственного достоинства еврей, в облике которого странным образом сочетались черты представителя Старого ишува [16] и того типа, что может быть описан как доктор раббинер [17] из Центральной Европы. Это был раввин Ципер, религиозность которого моя тетка Цивья не раз подвергала сомнению.

— Мерзавец! — говорила она о нем. — В Лондоне он пил файф-о-клок ти с инглише дамес, а здесь норовит ангелов небесных к себе низвести.

Цивья, знавшая Ципера в молодые годы, уверяла, что его страсть к курению была так велика, что перед наступлением субботы он наполнял табачным дымом бутылки и потягивал из них дым на протяжении субботнего дня.

Рав Ципер прокашлялся и затянул низким голосом, насыщая свою речь обильными дифтонгами, на ашкеназский манер:

— А Мордехай вышел от царя [18] , и вот так же лежащий ныне пред нами заслуженный муж реб Мордхе Ледер, да будет благословенна память о нем, уходит теперь из этого мира по воле Царя царей, Владыки вселенной. Находим мы в связи с этим в Талмуде, в трактате «Келим»…

Однако я забежал вперед, и нам нужно теперь вернуться в кафе «Вена», где в сонный полуденный час началась моя дружба с Ледером, которой назначено послужить стержнем этого повествования.

Чудаковатый сборщик пожертвований уже успел разобраться с экономическим либерализмом и, когда к нашему столику вернулась официантка, он как раз бичевал марксизм. Поставив перед нами два стакана воды и два блюдечка с медом, официантка успела уйти до того, как Ледер скривился, отпив из стакана. Подсластив воду медом, он заявил, что общество, желающее быть утвержденным на справедливых началах, должно прежде всего заботиться о минимальных нуждах входящих в него людей и их элементарном пропитании, но никак не о том, чтобы кто-то имел возможность наслаждаться штруделем. Ледер отпил подслащенной медом воды.

— Необходимо создать продовольственную армию, — продолжил он свою мысль. — Она будет обеспечивать населению необходимый минимум продовольствия, сырого или уже приготовленного. Одни люди смогут получить свою порцию еды и сварить ее дома, другие станут питаться в общественных столовых, как делаем сейчас мы. Но эти столовые, — здесь Ледер повысил голос, — будут находиться под общественным надзором, и стареющие венские курвы будут делать в них ровно то, что скажут им посетители.

Посмотрев на прозрачную воду в моем стакане, Ледер посоветовал мне последовать его примеру. На скатерти в зеленую клетку вокруг положенной им авторучки образовалось чернильное пятно, становившееся все шире. Прикрыв его пепельницей, Ледер буркнул, что посторонние предметы не должны отвлекать моего внимания от главного.

— Отслужив в продовольственной армии, — здесь Ледер снова улыбнулся, — молодые люди смогут жить свободно и проводить свои дни, как им вздумается.

Тут я заерзал на стуле, вспомнив, что мать, несомненно, встревожится моим долгим отсутствием и станет искать меня на улицах, но Ледер пресек мою попытку подняться и потребовал ответить, не кажется ли мне, что в его программе присутствует элемент принуждения. Я кивнул, и Ледер, как будто ожидавший именно этого, яростно прошипел:

— А в этой вашей армии — разве в ней нет принуждения? Ни одну мысль здесь никто не способен додумать до конца!