Вращать маховик стояночного тормоза было делом непривычным, панцерцуги за за что не глушились и никогда не простаивали, передаваясь от бригады к бригаде едва ли не на ходу, но тут случай нештатный, машинист, покидая состав, по инструкции обязан был задраить тормоза, не очень понимая, что творит. Но дело сделано, и вот он уже, подняв над головой для надежности аварийный фонарь, щурится вослед уходящему двумя стальными полосами полотну.

Ни зги не видать. И главное тихо так. Только теперь машинисту пришло в голову, какой же на самом деле невероятный шум создают в кабине эти нутряные демоны. Теперь же его окружила такая плотная, непроницаемая тишина, словно ваты в уши набило, да так туго, аж до свиста в натянутых перепонках.

«Голова, голова, это бригада, что случилось, что стоим?»

Если бы ему знать.

«Говорит голова, выясняю, заткнитесь».

Рация с обидчивым кряхтением послушно отключилась.

И только тут машинист расслышал. Не разглядел, а сперва именно расслышал.

Белый шум грозного прибоя.

Там, впереди него, уходящее во тьму полотно поглощала чернота, но не разреженная чернота сырого лесного воздуха. Там царило живое, плотное, агрессивное биение студенистого мрака.

Машинист стоял, ничуть тому не удивляясь, у самой кромки густой непроницаемой мембраны.

Как там сказал смотритель, «на том берегу».

А и чего тут диву даваться.

Машинист здесь был не впервые.

Что удивительного, когда в каждый рейс перевозишь в оба конца бесполезные грузы и заблудшие души. По ту сторону и на эту.

Работа как работа.

Так вот зачем в топках панцерцуга ярились, когтили броню демоны.

В том состояла их работа — разорвать завесу, пронзить преграду насквозь, протащив за собой километровый панцерцуг.

А иначе туда и не попасть.

Не выйдет. Знать, пробовали люди поумнее тебя.

Возвращался в кабину машинист едва ли не бегом, запыхавшись и сипло дыша. Главное не оборачиваться, иначе…

Иначе что?

Машинист тряхнул головой, соображая. Забыл, как есть забыл. А, ну да.

«Говорит голова, ложная тревога, на путях чисто, отбой».

В ответ в рации тотчас раздался забористый мат, анжинера терпеть не могли зряшных побудок. Ничего, как-нибудь переживут.

Машинист для солидности еще минуту повозился с рычагами и клапанами, в точности следуя инструкции, после чего разблокировал стояночный. С пением пара рванули вверх стрелки манометров, топки дружно взревели. Трогаем!

Панцерцуг как всегда плавно, по малой, втягивался в лес, ничем, действительно, и не сдерживаемый. Стоило и останавливаться, график движения нарушать. Машинист протяжно вздохнул, теперь после смены садись да объяснительную пиши. А чего писать? Так-то и нечего. Кто его знает, может, почудилось что.

Пока мимо тебя часами скользит одинаковый частокол мертвого леса, чего только не привидится.

А вот и следующая остановка, ничем не отличимая ото всех предыдущих и последующих, подслеповато щурящаяся неверным электричеством.

Машинист инстинктивно дернул за тягу свистка, предупреждая зазевавшихся бродячих собак, чьи пугающе ясные зрачки сверкали парами на путях.

Развелось их тут, доходяг. Шляются по путям стаями, на стоянке могут и кабели погрызть, проклятые. А ну кыш!

Панцерцуг, загодя укрощенный, подкатывал к погрузочным платформам уже на самом излете хода, почти не требуя работы тормозных колодок. Подкатил и встал, шипя и отплевываясь.

Седой смотритель с цигаркой в зубах, вроде знакомый, где же он его видел?

— Ну как дела, дядя? Все перевозишь?

И чего им всем не сидится, вечно лезут к машинисту со своими досужими разговорами. Не видно что ли, человек занятой, серьезный. Тьфу. Но машинист сегодня был в настроении, и потому пусть свысока и поморщась, все-таки седому ответил:

— Перевожу, чего не перевозить. Работа наша такая.

6. Мать сыра земля

Крабы, рыбы, чайки, совы, мыши, змеи, рыси, волки.

Все придут ко мне

Tequilajazzz

Пора. Агнешка натужно взгромоздила ступку на колченогий стол, принявшись затем суетливо носиться вокруг, собирая нехитрые свои снадобья. Там семян в ладонь уронит, тут травинку сорвет. Терпкий аромат потревоженного сухостоя уже отчетливо давал ей в голову, разносясь по утлой каморке и светясь при свете коптилки легкими, завиваемыми сквозняком в спирали пылевыми хороводами. Надо бы оконце приоткрыть, а не то прихотливые эти пляски скажутся вовсе не так, как было задумано.