— Конечно! Он меня и выведет, а ты думал я сам в города сунусь? Мне что, совсем жизнь не мила? Давно мечтаю на подвал у самой ленточки заехать?

— Так, я пошел, мы так не договаривались!..

— Сидеть! — лязгнуло над ухом, тотчас обдав полковника ледяным холодом.

Варга вольготно приземлился рядом, ловким движением обнимая Злотана за талию и быстро, как бы ненароком обшаривая его карманы.

— Да не дергайся ты так, земеля. Все свои!

— Собачья свора тебе «свои», — проворчал, натужно выдыхая, полковник.

— А ты не шипи, — бывший кадет в новенькой офицерской форме с галунами смотрелся непривычно, по-столичному. Махнув рукой половому, он принялся быстро диктовать заказ, получилось длинно, из пяти блюд, так что Иштван снова заскучал и полез за хронометром. И лишь только отпустив офисианта, Варга продолжил:

— Вопрос ваш решен успешно, есть добро доставить вас обоих на ту сторону.

Злотан аж подпрыгнул на месте.

— Каких еще двоих? Мы так не договаривались!

— Договаривались вы или не договаривались — мне плевать, — цыкнул зубом Варга. — Только вас отсюда теперь так и так попросят, раз процесс запущен. Орднунг! О, кстати, вы местный коктейль пробовали, очень рекомендую — убойная штука, вкусная-а… короче, тема такая — настойка на красных ягодах, брусника, барбарис, кизил, кто как делает, обязательно крепкая — сорок оборотов, не меньше, иначе не то. И в общем капаете 50 капель эцсамого, туда замороженной калины — с косточкой, как есть, и еще гренадина обычного, сиропом. Смешать, но не взбалтывать. Штука получается отменная — густая, но не приторная, крепкая, но спиртягой не пасет, и по ощущениям — будто выпил и сразу закусил, даже язвенникам можно, зуб даю! Название не помню, к сожалению, в общем, попробуйте обязательно, пока здесь, вовек не забудете.

Варга продолжал разливаться соловьем, живописуя чудеса местной ликеро-водочной гастрономии, а у самого при этом словно глаза постепенно разгорались, сперва немного, тусклыми совсем угольками, а потом все сильнее, сильнее, под конец речи светясь уже совершенно отчетливым рубиновым светом.

Злотан же с Иштваном молчали, сжав челюсти так, чтобы до скрипа, лишь бы не сорваться, лишь бы не сболтнуть лишнего.

Все последние дни я продолжал внимательно следить за Зузей. С некоторых пор она отчего-то сделалась чрезвычайно беспокойной, вызывая и во мне встречный отклик подспудной тревоги. Напряженно спрятанная между ног метелка хвоста, виновато прижатые уши и необъяснимая тоска во взгляде были для нее столь непривычными, что я поневоле втягивался в ловушку самораскручивающейся спирали — беспокойство пробуждало тревогу, тревога порождала страх, страх же мой поневоле передавался моей Зузе, существу чувствительному к любым моим эмоциям в той недостижимой степени, какая бывает лишь у беззаветно преданного создания.

С некоторых пор я сделался для нее не другом и не хозяином, не спутником наших бесконечных странствий и даже не тем последним якорем, что связывал ее пылающее сердце с утлой и бессмысленной реальностью, которая ее некогда породила. Породила и выбросила, как бросают ненужную вещь.

Однажды я остался для нее тем единственным, что еще отдавалось в преданной собачьей зузиной душе, тем единственным, что для нее по-прежнему существовало. Единственно реальным объектом в ее крошечной собачьей вселенной.

И потому все мое беспокойство, вся моя тревога, весь мой страх передаваясь ей с той же легкостью, с какой молния падает с небес на землю, норовя распылить на атомы всякого, кто встретится ей на пути.

Зузя умела реагировать на опасность единственным доступным ей образом — вцепляясь зубами в глотку. Но на кого бросаться в мире, где мы с ней вдвоем — одни-одинешеньки, забывшие о былом скитальцы среди пустоты окружающих нас гнилых топей. Неудивительно, что самозатягивающаяся петля сковывавшего нас страха в какой-то момент начала механически тянуться к единственной доступной ей шее. Моей.

И тогда я понял, что если у меня нет планов однажды оставить мою Зузю, мою несчастную многократно преданную Зузю в полном одиночестве, то мне необходимо поскорее что-нибудь предпринять.

Эти болота разрушали, подтачивали наш с ней союз так же неизбежно, как гнилостная болячка постепенно разъедает тебя снаружи, а потом и изнутри, до потрохов, до костей, стоит тебе пару дней провести по пояс в болотной черной жиже. Спастись от нее ты можешь лишь одним способом — выбравшись на берег, обсушившись у костра и обложив себя целебными компрессами. Но сейчас не до компрессов. Нам бы сперва выбраться.

И тогда я дал Зузе ту единственную команду, которую она помнила. «Ищи!»

Как можно что-то найти в пустопорожнем вымороченном мире, населенном призраками? Но она искала, искала во все глаза, во все уши, подстегиваемая снедавшим нас обоих страхом. И однажды все-таки отыскала.

Ничего особенного, все те же застывшие призрачные фигуры, бормочущие себе под нос какие-то нелепицы. Все те же красные угольки столь жадных, но одновременно таких мертвых глаз. Даже эти клыки одного из призраков нас с Зузей ничуть не впечатляли. Тлен и гниль, ничего больше в них нам не виделось. Но я тоже, присмотревшись, заметил то, что почуяла прежде моя Зузя.

От них троих тянулась вдаль путеводная ниточка, которая однажды выведет нас с ней не только с проклятых болот, но и в целом — к долгожданному свету.

Мы оба, глядя на эту путеводную нить толщиной с тончайший волос, разом успокоились и стали ждать, что будет дальше.

Глава III

1. Свидригайловская банька

Почему ты еще не в тюрьме?!

Значит, ты не опасен врагу!