– О, здравствуйте, мисс Пеллетье, – сказал Лонаган. – Когда же мы вдвоем помчимся в Пари?

– Когда рабочие мира станут свободными, – ответила я.

Он расхохотался.

– А вы сейчас свободны? Сходим попить шипучки?

Мне хотелось шипучки, хотелось сесть возле тележки с газировкой и потягивать напиток через соломинку. Смотреть, как Лонаган грубо затягивается сигаретой, долго вдыхая, так что пепел становится длинным столбиком, и слушать рассказы о его жизни в Пайн-Барренс в Нью-Джерси. Откуда у вас этот шрам? Мне хотелось знать, но невежливо задавать столь личные вопросы. И вместо этого я сказала:

– Мне нужно успеть на последний грузовик.

Я постеснялась сказать, что мне запрещено гулять с мужчинами, не получившими одобрения матушки. А он его не дождется. Социалист. Ее отвращение буквально подталкивало меня прямо к нему.

– Спасибо, – я старалась явно выразить свое сожаление. – Может, в другой раз.

– Тогда в другой раз, – согласился Джордж. – Передай привет Джоко и парням в Каменоломнях!

Он ушел, напевая песенку «Есть лишь одна девушка на свете». Интересно, имеется ли у него зазноба? И смогу ли я когда-нибудь стать его возлюбленной? Мне запрещали посещать «забавы и развлечения», о которых я читала в колонке Сюзи.

Лето в Мунстоуне – вечеринка, на которую мне не попасть.

По вторникам мы печатали газету. По средам я складывала тираж стопками и обвязывала. По четвергам грузила газеты на ручную тележку и везла на почту для подписчиков из других городов, и отдельно отвозила стопку в молочную лавку Бонни Линн для утренней доставки вместе с молоком. Теперь во время этих разъездов меня приветствовали по имени. Здравствуй, Сильви, привет, милая. Хал Бринкерхофф давал мне пять центов, когда я оставляла газету у него на пороге, как и подруга К. Т. Дотти Викс из пекарни. По пятницам я доставляла стопку «Рекорд» в лавку компании мистеру Коблу.

– А вот и разносчица сплетен с подстилками для птичьих клеток, – враждебно ухмылялся из-за прилавка мистер Кобл. Он, как и многие в городе, был не слишком высокого мнения о газете К. Т. Редмонд. Я слышала реплики об этой «суфражистке», «сочувствующей пролетариям». Ее это, похоже, не беспокоило, значит, и меня тоже. Число подписчиков росло вместе с населением городка. В июне приезжала сотня новых рабочих. Белые семейные палатки высились на пустых земельных участках рядом с бараками «холостяков», работавших на шлифовальной фабрике. Перед палатками сушилось на веревках белье, во дворах дымили костры. Целыми днями раздавался стук молотков.

– Ослы могут спариваться с лошадьми, – объявил за ужином Генри.

– Боже мой! – воскликнула сконфуженная маман. – Чему еще вас научат в этом городишке?

– Ловить мяч, – он продемонстрировал хватательное движение. – Джаспер Паджетт привел вчера негра показать нам, как ловить быстрые мячи.

– Джаспер Паджетт? – навострила я слух.

– Надо же, – воскликнула мать. – Un negre icitte? [31]

– Он шеф-повар на личном поезде герцога, – объяснил Генри. – И раньше был питчером в негритянской лиге. Он сказал, что я питчер-левша!

Папа фыркнул.

– Парнишка босса снимает галстук, чтобы поиграть в мяч.

Он жеманно улыбнулся, пародируя сына герцога.

– Нам построили новую бейсбольную площадку, – похвастался Генри. – Вчера графиня участвовала в церемонии открытия. Перерезала ленту.

– О, графиня, – повторил папа. – Леди Щедрость, ангел гор.

– Святая женщина, – добавила мама. – Говорят, осенью она ездит по городку и всем раздает яблоки.

– А зимой улетает на юг, как белые гуси, – вставил отец. – Бейсбольная площадка? Ба. Бриллиант на ее мизинце стоит как целая больница или зарплата всех работников каменоломен. А попроси мы оплатить сверхурочную переработку, нас называют большевиками.

Я слышала много разговоров о большевиках в темноте за хижинами в то лето: мужчины шептались про переработки, мой отец и Дэн Керриган совещались с ними на веранде. Но ничего определенного сообщить К. Т. я не могла, только слухи о создании профсоюза и забастовках. Вместо этого в «Мунстоун сити рекорд» напечатали новость об открытии новой бейсбольной площадки, присовокупив простой вопрос от редактора:

Я беспокоилась, что отец увидит заметку и догадается: это я передала его размышления на тему больницы в новостной отдел. Но втайне я гордилась тем, что мисс Редмонд напечатала их в газете. Она частенько бранила меня за пролитую краску и опечатки из-за небрежного обращения с прессом. И такие вот знаки одобрения со стороны редактора здорово поднимали мой дух.

Вскоре после празднования Четвертого июля я катила тележку с газетами по Паджетт-стрит. Навстречу мне в белом летнем платье шла мисс Гейдж, моя учительница. Теперь с легкой руки моей начальницы я считала ее простушкой.